Дети Зимы: Волчонок

Страх снедал Несъяда. Страх, какой он доселе не испытывал. Спирающий гробовыми досками, душащий бешено колотящимся сердцем. Лес игрался с ними как кошка с мышкой.

Пушнина всегда была в цене, и семилетнему Несъяду захотелось внести лепту в подати Ладорским князьям. Зря что ли он вечера напролет плел петли для силков. Завид поупрямился-поупрямился, но в конце концов сдался уговорам.

Несъяд вел себя прилежно. Приманку раскладывал – бабка Марфа надавала яблочек. Но мысли мальчонки крутились не вокруг зайчишек. Сказывала бабка о старом-престаром капище Берегинь, которые знались со Смертью. Что стояло сие капище где-то неподалеку, и нельзя к нему приближаться, иначе Смертушка на тебя глаз положит.

- Мы туда не пойдем, - заверил Завид, выпытав у брата, чего тот постоянно бормотал «чур меня».

Но капище не шло из головы Несъяда, а страх притягивает то, чего боишься. Завид несказанно удивился, когда перед ними возник валун с высеченным на нем змеем. Никак не должны были наткнуться братья на капище, оно находилось в противоположной стороне. Несъяда же проняли как ужас, так и облегчение, какое бывает, когда долго ждешь дурного, и вот оно случается.

Облегчение, правда, сгинуло, потому как на граните перед валуном покоился череп до того зубастый, что не надо было биться об заклад – он не принадлежал человеку. Да даже если бы он был человеческим, лучше бы не стало - кровь разлилась у черепа рубиново-алой лужицей.

Завид тоже вытаращился на череп, на свежую лужицу. Мурашки прокатились вдоль хребта, сердце подкинулось подбитым снегирем. Доводилось Завиду видеть капище, когда отец его учил ставить силки, но не было там черепа и крови.

Потащил Завид брата прочь отсюда. Тогда-то лес и закружил их. Проклял все на свете Завид и себя в первую очередь, что взял брата. Как назло, не попадалось им ни одного знакомого деревца, кустика, тропки. Всё было чужое, нездешнее. Страх перемолол нутро в труху.

- А-у, - крик оскоблил глотку. – А-у.

Лес «ау» участливо подхватил и завернул в издевательские передразнивания. Больше Завид не аукал.

Может, оказались бы россказни бабки Марфы безобидными байками, но гостья забрела к капищу. Возложила череп сестрицы на жертвенный камень, пролила свою кровь и как нельзя обрадовалась подвернувшимся ей мальчишкам, ведь никто так не боится и не надеется, как человек.

- Отпусти, лесной дедушка, отпусти, - братья уж и обувку с левой ноги на правую переодели, и одежку швами наружу вывернули.

Но не лесной дедушка на них позарился. Лесной дедушка притих под босоногой поступью той, что карабкалась по стволам и ветвям. Похрюкивающее хихиканье взвизгивало то слева, то справа, то сзади, то спереди от братьев, вводя их в истерику.

Посинел небосвод. Смеркалось. Тени повылазили из схронов. Ни жив, ни мертв был Несъяд. Белее белого жался к Завиду, пока тот разводил костер трясущимися руками. Что было из съестного в суме положил под рябинку подношением.

- Молим, лесной дедушка, отпусти.

Молите. Мольбы ей нравились. Мольбы раззадоривали голод. Наивно верили мальчишки в защиту костра. В костер она и пала камнем.

Брызнули искры, разлетелись головешки. Отпечаталось в очах Несъяда – вот вскочил брат, а вот оплавился, что свечной огарок. Кровь хлестнула по лицу истошно завизжавшего мальчонки.

Бросился Несъяд от костра во тьму, не разбирая дороги. Не зверь смял его брата, не человек. Светились белесые точки зрачков. Безумный хохот преследовал ломящегося через подлесок мальчонку, приплясывая в верхушках деревьев.

- Ма-а-а-ма! Ма-а-а-ма! – Верещал Несъяд.

- Ма-а-а-ма! Ма-а-а-ма! – Верещали над его головой белесые зрачки, подражая Завиду.

Стоило за деревьями показаться огонькам родной деревеньки, вспыхнула в Несъяде надежда, сладкая что цветочный мед, очаровательно хрупкая. И разбивающаяся столь больно, когда сбили мальчонку с ног, прыгнув ему на спину.

Ахнул Несъяд. Пропахав носом землю, разинул залитый кровью из разбитого носа рот, но его крик не выпустили, предусмотрительно полоснув по горлу. Разорвался крик в груди мальчонки. Протянутую к избам руку обрубили сомкнувшиеся на предплечье челюсти, раздробили кости капканом.

Булькнул мальчонка. Хрюкнула росомаха. Раздувались её ноздри. Белели зрачки. Заболталась оторванная кисть мальчишечьей руки в пасти, счастливо приветствуя сломанными косточками.

Задрыгался мальчонка, что заплясал. Заплясал с нею, пожирающей его заживо. Пока не застыл с широко распахнутыми очами, с обезображенным воплем ликом, и дрыганья не стали следствием возящего его по земле зверя.

Выбор встал перед росомахой: разметать мальчишку по кустам и поглазеть на тех, кто его обнаружит, или прикопать на капище, влезть в его облик и наведаться к его родне. Деревенька-то на девять домов. Всю вырезать – никто не хватится.

Столпились бы бабы, что наседки. Забрали выхаживать мальца, и, пока бы мужики искали в лесу второго брата, росомаха успела бы с ними «поплясать». А как вернулись бы мужики, принялась бы за них. Одного за другим свела бы с ума, выжигая нутро, как выжгло ей нутро то, что она не нашла на капище признаков живых Берегинь.

Было зародившаяся надежда вновь испарилась. Что ж. Напрасны будут и чаянья людей.

Как откушает росомаха, заберет череп сестрицы с капища и двинется на юг, где за время её «смерти» возникло Онарское княжество.

***

Взвились над Тайгой ситцевые струйки дыма, возвещая о прибытии инассов. Пришла пора передавать дары Матушке Зиме.

Сгреб Дохсун-тойон княжичей в охапку.

- Ох, осчастливила тебя судьба, дочь моя, ох, осчастливила! – Ухнул на инасском языке.

- Всё воля Хан-Кьяле, - отвечала ему Амаана. Сложив руки на животе, поймала росинку зачинающейся жизни. – В конце зимы у вас ещё внук появится иль внучка.

Бродили олени меж чумов, укрытых оленьими шкурами. Каждый чум был о сорока жердей и остер крышей. Чум тойона единственный среди них выделялся тем, что был тупоконечным.

Разожгла очаг княгиня, вспомнила детство и юность, проведенные без матери. Амаана рано её лишилась. Рано та сгинула рысью в снежной Тайге. Дохсун-тойон не сыскал следов, как ни старался, а больше не женился, лелея надежду, что однажды возвратится жена, огонь разведет, заругается, будто и не пропадала.

На шесте симзы в центре чума были вырезаны семь семейных духов – семь рысей. Верило племя уус, что рыси их прародители.

Пока матушка готовила трапезу, княжичи слушали олонхо деда да грезили, как вскарабкались бы по симзы вместе с дымом очага и полетели бы на подвиги. Хомус клекотал бескрайней тундрой и седыми реками, скручивающимися в хороводы оленьими стадами и полярными ночами радужных завихрений.

Когда все уснули, Эрхаан забрался к матери на циновку. Поцеловала Амаана его в макушку.

- Завтра меня с тобой не будет, не будет братьев. Помнишь, как обращаться с дичью? – Прошептала, перебирая «ноготки» в волосах сына.

- Да, - сглотнул Эрхаан. Размеренно билось сердце матери под его щекой.

- Тогда я спокойна. Завтра ты станешь мужчиной...

- Темная наша Тайга, дай промысла! Глубокие наши реки, не препятствуйте! Подай, Богач Байанай, высокопряморогих, самых крупных девятиклыкастых! Стрелу наведи, след приведи, тропу распутай! - Бой бубна сопровождал камланья.

Княгиня перекинулась средь чумов, прежде переведя младшего сына через костер. Кангыж унаследовал её оборотническую форму. Прыгнул Эрхаан через нож. Аксару хватило собственной тени.

Минувший месяц преподнес ему приятную неожиданность. Само вышло обратиться без ножа, чуть ли не случайно да столь естественно, будто он всегда умел, только не подозревал.

Помчался Аксар хвалиться старшему брату, но Эрхаан не оценил. Зависть его захлестнула, и резанул он по связывающим его с брат узам, закрывшись в ту минуту, что Аксар показывал свои умения.

Не превзойти картовой науке дар Зимы, не сравняться. Старайся, ни старайся, догонит брат и обгонит. Хоть в лепешку расшибись!

Повел Эрхаан лопатками в раздражении. Уязвлённая гордость корчилась червем, потому юноша не оглянулся на мать и братьев. Помчался прочь от основного направления охоты, отдаваясь слаженной работе мышц и вытравливая из головы мысли.

Гвалт вскоре исчез в шуме Тайги. Сделав круг, удостоверился Эрхаан, что за ним никто не следовал. Он остался один, предоставленный сам себе. Волк. Мужчина. И несли его без устали прыткие лапы к чащам за пределами ведомых ему земель.

Кукушка вела счет. Чодра Йочи обустраивали тайник в брошенной берлоге. Замигали на волка совиными очами. Стонали деревья на древнем наречии, что существовало задолго до людей.

Дотронулся княжич до сусальных нитей, опутывающий все вокруг, вспыхивающих то ярче, то тусклее, и, поймав след, выбрался на возвышенность. Источник следа пасся в лощине.

Далеко Эрхаан забрел. Не признал ни гор, ни реки, что громыхала по каменистым порогам. Плыли в вышине облака, подкрашенные брусничным соком. Солнце повисло на верхушках елей.

Мать наверняка возвратилась с Аксаром и Кангыжем на стоянку. Батюшка наверняка заночует с охотниками в лесу и будет с ними травить байки на потеху Чодра Водыжу.

А кровушка продырявленного солнца замарала всё кругом, насколько хватало глаз. Обвисла пунцовая кожица. Вот-вот все до последней капельки вытечет.

Спустившись с пригорка, Эрхаан снова сделал круг, уже убеждаясь, что никого другого не засело в засаде, и подыскивая место, где бы самому залечь. Сумерки надежно скрывали его черную шкуру. Звезды проклюнулись над зарницей, кровушка светила засохла восковой коркой.

Добычей Эрхаан избрал не старого или хромого зверя, хоть такие были в стаде, а совсем молоденькую олениху. Стоило ей приблизиться к его укрытию среди валежника, Эрхаан не колебался. Она понеслась стрелой, но он ранил за лодыжку. Призвав всю свою выносливость, не отставал, и как ни старалась олениха уйти от него, гнал и гнал её, пока она не выдохлась.

Сомкнулись волчьи челюсти на шее. Содрогнулась жизнь, утекая упругими толчками крови. Взбрыкнула, завалившись, и затихла.

Волк отпустил не сразу. А как отпустил, облизнулся ошалело, словно впервые вкусив крови. Поборол жизнь. Отнял её. Смерть вскружила ему голову.

С остервенением впился волк в покатый бок, заскреб когтями, зарылся мордой в скользкое нутро. Он не будет есть как человек. Он будет есть зверем, лакая кровь, заглатывая куски сырого мяса.

Ветер гудел на его пиру свадьбой леших. Она следила за ним - росомаха. Не предполагала наткнуться в подобной глуши на перевертыша, да ещё и на такого, в ком почуяла нечто необычное. И странно знакомое.

Ощутив на себе её взор, оторвался волк от трапезы. Оглянулся, прислушиваясь, но безбрежная тьма серебрилась лунной пыльцой, не выдавая росомаху.

Не волк, юноша стоял у мертвой оленихи. Глаза – вместилища души, ей вырезал. Охотничий обычай велел их закопать, чтобы зверь возродился, да гул нарастал, вторя разгулявшемуся ветру. Выла Тайга, и лающий смех росомахи растворился в её вое.

Дрогнувшей рукой поднес юноша, получивший имя Эрхаан, оленьи глаза к своим губам, прежде чем положить их себе в рот. И сжать челюсти.

- Всех нас ведет судьба, княжич. Вот и вас привела.