Глава 7. Ромашки
Ветер шкодливо спутывал кудри березок. Прогуливался Алекша с Эрхааном по кусото, сережки в короб срывал, а роща тянулась к картову ученику всем естеством. Алекша был её солнцем, и она вращалась вокруг него. Она была его солнцем, и оттого душа Алекши пела.
- Две стороны есть, княжич: наша и изнаночная. Мир как полотно, и всякая тварь в нем, всякий камушек, ручеёк, листок свой узор прокладывает. Из того вселенная и складывается. У нас, картов, две заботы. Первая – беречь нашу сторону. Дурное в землю падает. Слезами, мыслями, проклятьями, порой намеренными, порой случайными, сотворенными в сердцах. Чувств у людей много, но далеко не со всеми они справляются, а дурное заражает. Это мы и лечим, обходя наши владения и проверяя, не завелось ли где горюшко. Где горе, там быть лиху.
- Волшбой лечите?
- Ею, ею. Волшба у нас картов терпкая что ромашковый отвар и узорчатая что наличник. Сноровки требует, искрой души питается, как росток по весне, но легко сгубит, коли неверно с ней обращаться. Потому важно не торопиться. Волшба наша существует, чтобы хранить чужую жизнь. Сие вторая картова забота, и проистекает она из любви, а любовь из покоя и принятия. В вас, княжич, потаенных страхов многовато. Они мешают вам любить.
Поморщился Эрхаан в несогласии, но Алекша кротко улыбнулся очами цвета водорослей и двинулся дальше.
Смотрел Эрхаан на его узкие плечи, на запястья хрупкие, на талию осиную, на завитки пшеничных волос, на красную ниточку на тонкой шее, точь-в-точь такую же как карт ежемесячно повязывал самому Эрхаану защитой. Сразу и не разберешь, девица или юноша. Кого-то Алекша Эрхаану напоминал, да кого.
- Чтобы вам с собой поладить, нужно покой из мира зачерпнуть. Вдоволь покоя вокруг, княжич, вдоволь любви. Вот, послушайте.
Прислушался Эрхаан. Ничего необычного. Ветер секретничал с березками, птицы их перешептывания облекали в трели, кузнечик стрекотал где-то поблизости.
- Вы внемлите простому шуму, а не свету, который связывает стороны, - поправил Алекша, заметив, как Эрхаан ощетинился, точь-в-точь волк, поглаженный без спроса.
- Как я должен внять свету? – Сердито потер переносицу княжич. С чего вдруг в нем мало любви? В матушке он души не чаял, батюшку уважал. Что до Аксара, тот другое дело. Кангыж вовсе был дитя дитем, с ним возня одна. – Ты сам-то свет видишь?
- Вижу. И вы увидите, а пока с землицей породнимся. Не только разлагает она, но и кормит.
Короб с сережками Алекша оставил в избе, вместо него взял карш. Сосновый бор начинался за опушкой частоколом. Чодра Водыж растормошил кроны, стоило Алекше, достав из лакомника пряников, положить их к трухлявому пеньку и плеснуть из баклаги ежевичной водицы.
Загудели сосны. Чодра Кува высунулась из папоротника. Держа в чумазой пасти дохлую мышь, с щелчком провернула голову, воззрившись на поклонившегося Алекшу, на княжича позади него и, проглотив мышь, снова скрылась в зарослях, взмахнув лисьим хвостом.
- А вы ходите на другую сторону? – Эрхаан старался не отставать от Алекши, который шел быстро, лишь изредка делая перерывы, чтобы с свериться где с приметным кустиком, где с ручьем или деревцем.
- Нет, что вы. Изнанка предназначена духам: природным иль покинувшим тела. Ещё Овдам была доступна. От картов и знахарей тем и отличались Кияматовы невесты, что стояли стражницами меж двух сторон. Тепереча поизвелись. Со смертью якшались, и смертушка их всех прибрала.
- А Зимние Дети могут на ту сторону ходить?
- Вот чего не знаю, княжич, того не знаю.
- Они ведь не люди, - смутился Эрхаан под озадаченным взором Алекши.
По зиме с трудом свыкся мальчик с отсутствием брата, со своей тоской по нему, и с тем, сколь веселым вернулся Аксар из Чертогов. Будто не скучал. Хотя, чего ему было скучать. Избранному.
Что-то необратимо переменилось в тот момент в Эрхаане, ранящимся о счастье брата, как о лезвие, подставленное под ребра, и в самом Аксаре. От него больше не пахло летом. От него веяло свежевыпавшим снегом.
Луна украдкой в окна подсматривала. Беспокойно ворочался Аксар на своем ложе, досаждая брату. Когда угомонится? Надоел!
Ночь пасмурная. Постель Аксара кричала пустотой. Дверь была приоткрыта, но поленился Эрхаан проверить, куда делся брат. Авось в нужник отошел.
Туман стелился лебяжьим пухом. Аксар свернулся на ложе, а по полу прокралась цепочка грязных отпечатков его ступней. Повисло в воздухе что-то душно-металлическое, свербящее в носу.
Утро хмурилось. Матушка села на постель к Аксару, который носа не показывал. Эрхаана отослала. Вышел тот на крыльцо. Дворовые суетились у хозяйственных построек.
Забрел в одну из них Эрхаан. Кролики грызли траву в клетках, шевеля носиками. Ничего необычного не было, если не считать того, что часть клеток опустела. Бурые пятна на покореженной решеточке. Бурые пятна на сене, устилающем земляной пол.
- Уж люди не люди Зимние Дети я тоже не знаю, - ответил Алекша. - Но коли вести себя по-человечески, человеком и будешь. Человека поступки определяют, помыслы, чувства. Можно и в бытности человеком прослыть зверем.
Сосенка, которую Алекша погладил по рыжему стволу, привечала его треском как старого знакомого.
- Укладывайтесь.
- Куда? – Оторопел мальчик, и Алекша, отодвинув лапы папоротников, указал на яму в корнях.
- Туда. Да не бойтесь замараться.
- Я и не боюсь, - проворчал Эрхаан.
С трудом протиснувшись в яму, поерзал, устраиваясь удобнее, хоть какое там удобство. По пояс еле поместился, ноги наружу торчали. Пришлось согнуть их в коленях.
- Закройте глаза, - попросил Алекша. Эрхаан неохотно подчинился. Ускользал от него смысл их действий, оттого княжич раздражался, но раз взялись его учить день в неделю по кугарням, грех было жаловаться.
- Расслабьтесь, - тронул Алекша струны карша, и их тихий звук обернул коконом. - С корнями ваше тело срастется. Не одиноки вы, с сырой землей едины. Куда взор ни обратите, всё есть вы. Куда взор ни обратите, завьется нить-дорога. Мир – полотно, и вы как мир воедино мысли, чувства и способности, вам отмеренные, соединяете. Ведет к вашей изнаночной стороне нить-дорога, ведет к Истоку и душе, сокровенной искре, самой чистой и доброй.
Земля рокотала дыханием, словно кто стучал в неё что в дверь с той стороны, словно билось там огромное сердце. Ровно дышал Эрхаан, силясь не утонуть в разверзшемся под ним мраке, за которым прятались Змии. Нет, не было Змиев. Это тень детского кошмара.
- Если примете, княжич, каким полотном являетесь, не будет вам шатко. Перестанете терзаться сомнениями. Вы таков, каков есть. Полотно ваше уже красиво. Не надо ему за кем-то гнаться, сравниваться не надо. Никто вас не бросит, ведь вы сами себя не бросите. Так грейте же себя, княжич, для себя опорой становитесь, началом и любовью. Тогда полны будете. Тогда лечить сможете. Неиссякаем свет жизни.
- А смерть как же? - Не открывая глаз прошептал Эрхаан, охваченный чувством, будто сосна произрастала из его груди. Мысленно вытягивал он её ствол, лепил что из воска, пока не вдохнул особенно шумно. Сияла его сосна сусальным пламенем, и её сестрицы сияли с ней. Солнечные тени странствовали по лицу Алекши.
- Смерть тоже в неком роде жизнь. Уводит нас на Изнанку к Киямату. Пускает он душу по жердочке над пропастью, и, если человек вершил благие дела, упорхнет его душа на крону Древа-Вседержителя к Кава Юмо и Шочын Ава, которые уже отправят её заново родиться. То круговорот, княжич, и нет в нем страха. Есть истина, покой и неизменная любовь. Без смерти жизнь бессмысленна. Без смерти жизнь не так ослепительно прекрасна.
***
Помаленьку да потихоньку распалило картово учение искру Эрхаана. Покалывало её тепло в кончиках пальцев, будто обмакнул их княжич в горячий воск, и, стоило прищелкнуть, высек бы он огонек.
Щелкнул из любопытства пятнадцатилетний княжич – ничего не произошло, но бархатное тепло осталось. Черные швы души утратили цвет смерти. Черные швы латанного-перелатанного приобрели золотистый оттенок.
Поднаторел Эрхаан в том, в какой срок какую траву где добывать, как срывать иль срезать, как применять. Взвары научился готовить, настойки и мази.
Жужжали ульи-колоды у картовой избы. Был бы Яндар дома, Эрхаан бы ни за что к избе не сунулся. Не было ни малейшей охоты сносить колкие взгляды, но старик отправился в обход своих владений, потому юноша согласился на приглашение Алекши.
Перетерев заготовки, сварил отвар собственного рецепта, на язык попробовал, потер переносицу и, бубня, принялся рыться в мешочках.
- Вы только не отравитесь, а то не сносить мне головы, - попросил Алекша. Приятно было ему рвение княжича что-нибудь этакое выдумать, да как бы правда себе не повредил.
На просьбу Алекши Эрхаан пренебрежительно фыркнул – мол, что я, дурак что ли. Жаждал он лес и его богатства, жаждал мир и его откровения. Владеть знаниями, как его волчьи лапы владели тропами.
- Терпение, - напомнил Алекша, смиряя шальную зеленцу в мглистых очах, но пламя души было юношеское, страстное.
Попробовал тогда Алекша дать Эрхаану карш. Матерь сему каршу была ель, разбитая небесным огнем. Вымачивали доски в горячей воде три дня, три месяца под солнцем сушили, прежде чем отшлифовать и дать голос, что пронзал все стороны мира. Янтарный корпус украшала резьба утиных клювов. Упруги были струны сухожилий.
Высек Эрхаан ноты, подражая Алекше, но будто кто ему эти струны на шею накинул да стянул удавкой. Ослепительно вспыхнула искра в груди латанного-перелатанного, обожгла. Велик был для неё карш.
Накренился княжич, и Алекша забрал карш.
- Маловаты вы пока, - произнес без укора, но Эрхаан повесил нос.
- Ты был младше меня, когда на моем первом Агавайреме играл.
- Но я и дольше учился. Терпение, - повторил Алекша. И добавил, прогоняя угрюмость с лица княжича. Куда больше тому шла непосредственность. - Запечем яблочки в меду? У меня и кедровых орешков найдется.
О своей неудаче Эрхаан недолго кручился. Как Алекша собрался в Тайгу, перекинулся и потрусил тьмой, предлагая следовать за своим по-хозяйски задранным вверх хвостом.
Сурем тылзе же принес перемены, которые назревали годами. Эрхаан выследил старого карта и Алекшу по запаху. Затаившись волком, наблюдал, как плясал Алекша на златых струнах, натянутых через овраг. Пустота бузиновых крон была под его босыми ступнями, но Алекша словно того не ведал. Зависнув меж двумя сторонами, проходил обряд, принимая бремя своего учителя.
- Я твой взаправдашний ученик? – Спросил Эрхаан сим же вечером, когда уселись они с Алекшей на завалинке у избы, которая отныне принадлежала лишь Алекше.
Зазывал новоиспеченный карт каршем росу студеную. Всем духам сказывал о своем новом уделе мелодией, струящейся благодатной ночью.
- Взаправдашний иль нет, вам решать.
- Но старик меня не жаловал. Да и разве меня выбирали? Признайся, матушка вас тогда попросила? Из-за Аксара.
- Матушка вас любит, и брат тоже. Не его выбор, что он Сын Зимов, и не ваш выбор, что вы им не являетесь.
Не сдержался Эрхаан. Рожу скорчил. Алекша покачал головой на его упрямство.
- И не мой выбор, что я сын Вуд Удыров. Слыхали такое про меня?
- Нет! – Подскочил княжич. Вот что не давало ему покоя! Водянистость глаз, прозрачность облика. Точно рыба плавниками махнула и на дно ушла.
Видел Эрхаан Вуд Удыров и их пляски на Вытле. Длинноногие и длинноволосые качались дочери воды ивами, купали «кроны» в мелководье, и потрепанные рубахи льнули к их бледным телам второй кожей.
Расчёсывались Вуд Удыры на берегах серебряными и златыми гребнями, вплетая в копны ветер и песни, чтобы никогда не заплести их в косы, потому как мертвы были Вуд Удыры. Голоса их принадлежали воде, плоть их принадлежала илу и песку дна, а нити их – злато, ведь они духи, что есть волшба, стоящая меж жизнью и смертью.
- А я таков, - в голосе Алекши веселость соседствовала с печалью. - Моя матушка замуж поневоле вышла, меня родила, да житье ей опостылело. Утопилась она в озере, как три года мне исполнилось. Отец соврал, будто она сбежала с другим мужиком. Не в Серебряном озере она сгинула, в другом. Возле деревеньки Костёлка оно, Мертвецким зовется, оттого что подмыло ели, куда в стародавние времена клали покойничков. Отец же мой вскорости повесился. Аккурат пред Купалой. Шептались, что мать моя утопленница наказала его за дурное с ней обращение. Ко мне с расспросами вязались. Я в ту ночь по обыкновению прятался под лавкой, чтобы не попасться хмельному отцу. Только наутро застал его болтающиеся ноги. Знатно он колотил, княжич. Не удивительно, что моя мать предпочла ему смерть.
- Мне жаль.
- Да чего жалеть. Столько воды утекло. Меня соседи приютили. Не жаловали, всё же лишний рот кормить, да совесть не позволила выставить сироту. Жилось мне впроголодь, но зато не били, а потом я про мать услыхал, что никуда она не сбегала, и отправился к Мертвецкому. На бережке встал - рыбешка да водоросли, ничего примечательного. Только с того дня тянуло меня к тому озерцу как завороженного. Подолгу я в него гляделся, и матушка меня признала. Увидел я её лик вместо своего отражения. Она меня не обидела, лишь смотрела и улыбалась совсем как раньше.
Стрекоза на карш опустилась. Звезды были на её узких крылышках. Звезды были на лугах, окутывая их дымкой тумана.
- Вас в ученики картовы не выбирали, но и меня не должны были выбрать. Я тогда случайно в березовой роще очутился, а теперь я карт, - вдохнул полной грудью Алекша, обнимая мелодией карша весь мир. - Всех нас судьба ведет, княжич. Вот и вас привела.
***
С обучением картовому ремеслу Эрхаан легче переносил отведенную Аксару долю, но всякий год ему требовалось время, чтобы заново примириться.
Со случая с кроликами нет-нет, но раз в тройку месяцев Аксар делался пришибленным. Все ещё деля покои с Эрхааном, возвращался за полночь и, если заставал брата бодрствующим, пересекался с ним отсутствующим взором и, улегшись на свое ложе, отворачивался к стене.
Слушал Эрхаан невесомое дыхание Аксара, его еле-еле стучащее сердце. Спящий брат походил на труп и лишь прикосновение к нему, обнаруживающее тепло подтверждало, что мальчик жив. Каждую зиму отправляющийся к Чертоги, каждый зиму возвращающийся неизменно радостным.
Если бы Аксар кичился, Эрхаан бы со спокойной совестью его поколотил и вытребовал правду. Да в чем был толк колотить того, кто не зазнавался. А гордость мешала расспросить брата.
Возможно всё было бы проще, если бы Эрхаан ещё с кем свел дружбу, но сверстники его не жаловали. Клеймо Вьюжного было при нем, в придачу волчья натура.
Дюже позабавило Эрхаана, что, как Аксар стал перекидываться в волка, никто не подумал его сторониться. Наведывались бояре в хоромы на заседания малого и большого советов, сыновей с собой привозили, и те облепляли Аксара.
- Дружить хотят, - пробурчал как-то Эрхаан, устав от мельтешения вокруг брата. Отошел в сторону, руки на груди скрестил, презрительную маску натянул. Аксар побрел за ним.
- Зачем? – Спросил искренно, и Эрхаан поднял бровь.
- Дурачок что ли? Ты Зимов.
Меж тем боярские сыновья, лишившись общества Аксара, выжидающе посматривали на княжичей, но не приближались, будто Эрхаан им головы откусит.
- Но мне ты нужен, - пожал плечами Аксар. – И матушка. И батюшка. И Кангыж, - спохватился. Эрхаан утаил кривую улыбку, откашлявшись в кулак. Вечно были сбиты костяшки его пальцев.
Сверстники Эрхаана не жаловали ещё и потому, что, если с ним даже в шутку затеять драку, колотил он по-взрослому, не жалея и к себе жалости не допуская. За обидное слово зыркал исподлобья столь люто, что хоть в рощу беги, у карта помощи проси, ведь небось сглазил!
Потому Эрхаан чаще проводил время не с боярскими отпрысками, а с гриднями и Миношем. Брал его Минош гонять татей, коли те заводились в окрестностях, но куда чаще гоняли они на Шуре и Нъямзе ушкуйников.
Ввязывался Эрхаан в забавы гридней. Сшибался с ними конный на тупых копьях, в борьбе в охапку и кулачных боях участвовал и в последних обязательно стоял в центре строя, бревно метал да так, чтобы оно в воздухе перевернулось, валуны поднимал, подброшенную мишень стрелами сшибал, а на скаку соломенные чучелка рубил. Если доходило до топора, бился столь остервенело, давая выход потаенным гневу, что щепа от щитов летела.
«Ну Ярушев! И тупым топором сразит!», - хвалили гридни. Несказанное удовольствие доставляло Эрхаану меряться силой. В пятнадцать вымахал он крепкосбитым, по-богатырски высоким, косая сажень в плечах.
В отличие от Эрхаана Аксар ввязывался в бои с большой неохотой. Гридни его старались не трепать – одиннадцать мальчонке, куда ему во взрослые потехи.
Рос средний княжич гибким, как плющ, легким как соколик. И был своему старшему брату единственным другом, как бы тот этого не отрицал.
Играли княжичи в ножички, калитки с медовыми яблочками и грушами из стряпной избы таскали, на приемах послов присутствовали, все из себя чинные и важные, по крыше хором лазили. «Ни дать, ни взять мартышки», - обозвал их однажды Яруш и взял с собой в град.
Глазели княжичи на иноземные суда. Половина их прибывала с юга по реке Шур. Те, что из султанатов да княжеств пяти великих махараджей, прежде шли вдоль берегов Зеленого моря, а там, где оно сливалось со Штормовым под Огненным крюком, входили в русло Шур.
Разливалась Шур в этом месте столь широко, что в её дельте располагалось аж двадцать островов размерами с добрую крепость.
Крепости правда стояло там всего три – тройняшки первого императора Царства Юань. Возможно император присвоил бы себе все русло реки, но почва других островов была крайне сыпуча, а противоположный берег являл собой отвесные скалы, потому хоть Юань владела частью Шур, которую кликало на своем языке Ланьхэ, другая её часть оставалась вольной.
Из Царства тоже прибывали в Онарское княжество корабли. Прибывали и из Малой Орды, которую держал внук Хана всех ханов. Все это делало Шур великой рекой.
Второй великой была Нъямза. Если по Шур корабли шли с юга в Онарское княжество, то с севера они спускались уже по Нъямзе.
Текла Нъямза мимо Ладорского княжества, а за ним раздваивалась: правая часть, вильнув, уходила к Хордкар реке, с которой встречалась у горы Матушки Зимы, левая - продолжала петлять по просторам мимо раздробленных государств, которым часто доставалось то от ладорцев, то от норманнов.
Петляла так левая Нъямза, пока не соединялась со своей правой частью, и не вливались они в Северное море, в которое вонзался когтем Железный полуостров, где жили племена норманнов.
С одним из норманнов Яруш лично познакомил братьев. Сигурд Железнобокий был гитъольдом и, как он сам выразился, нелюбимцем Зимова Сына Бьерна – конунга гитъольдов.
На вопрос Эрхаана, отчего Бьерн не питал к Сигурду теплых чувств, последний издал утробный звук будто ударили по полной до краев бочке: «Даже Боги завидуют людям, а уж эти вовсе слабее людей».
С Ярушем Сигурд были похожи как родные братья, разлученные в младенчестве. Дородные, бородатые, с барсучьими полосами седины на висках.
Ходил Сигурд от Винланда на западе до, обогнув континент с севера, Ровы на востоке и государств южнее неё. Даже Драконье и Гизское моря пересекал, добираясь до загадочной Рейгской империя, где на престоле восседали дочери Черного Принца, последнего дракона.
После баек Сигурда Эрхаан сомневался в своем стремлении стать воеводой. Может лучше сделаться мореходом, когда купцом, когда первооткрывателем, а когда воином, в чьих жилах кровь, соль и смерть. Аксар бы завидовал ему, как Бьерн Сигурду?
А Тайга звала малахитовым морем, где были те же кровь, соль и смерть, но и злато да жизнь. Пока Эрхаану не исполнилось двенадцать, Амаана сопровождала его и Аксара, но после поручила старшему сыну самостоятельно знакомить младшего с лесом и повадками его обитателей. Кангыж требовал материнской заботы. Кангыж был наследником.
Эрхаан принял возложенное на него поручение с ворчанием, но некуда было деваться. Брал он с собой Зарянку, и та в неком роде заменяла братьям мать. Но в один день Эрхаан решил обойтись без Зарянки. Тайга не оставила это, как и отсутствие Амааны, без внимания...
Мысль ещё не оформилась, сведя воедино все знаки того, что незнакомый волк, появившийся словно из-под земли, собрался напасть на Аксара, как Эрхаан уже бросился наперерез.
Грызся насмерть, игнорируя боль, грызся, чувствуя, что противник сильнее и матерей, и надеялся, что Аксару хватит сообразительности убежать, но раздался скулеж. Оборвалось у Эрхаана сердце – три волчицы зажали Аксара, забившегося от них под ствол рухнувшего вяза. Вновь заскулил Аксар, зовя Эрхаана на помощь.
Рухнувшее сердце вскачь пустилось. Вывернулся Эрхаан из-под наседающего на него противника, прыгнул на волчиц, растолкал – клочья шерсти взметнулись во все стороны. Загородив брата, загудел рычанием, а Аксар пролез ему под брюхо и прикрыл своей мордой брату глотку. Тоже оскалился пусть и боязливо.
Спал морок. Не волчицы стояли перед ними - Чодра Кувы. Не волк высился позади них громадой, а Чодра Водыж. Вытянулись его лапы, поднялся хозяин леса горбатой тенью, то ли человек, то ли кряжистое древо. Царапнул серпами когтей у вывернутых корней вяза, и пенистый ключ забил из-под земли, а как наполнил выемку мутной лужицей, так иссяк.
В глазах Чодра Водыжа не было ни проблеска, но отчего-то Эрхаану представилось, что будь у лешего людское лицо, он бы им улыбался. Не ласково, но одобряюще. Мол, не сдались, друг друга не бросили.
Мутная вода напомнила Эрхаану березовый сок, а на вкус оказалась сладкой, холодной, что сосулька какую грызешь по весне. Вылакал её Эрхаан, прекратили кровоточить его раны. Взмыл Чодра Водыж взмыл филином. Разбежались его жены.
Больше Тайга не затевала проверок, а братья продолжили в неё наведываться. Рыбачили в Серебряном озере, жили в шалаше с неделю, питаясь подножным кормом и рыбой. Зарянка сторожила их по ночам.
Седина припорошила её шерсть, лапы утратили прыть. Куда охотнее лежала Зарянка, чем бегала, со стороны следя, как барахтались волки, гонялись друг за другом, вывалив языки. Прежде чем уносились в чадный полумрак.
Кабаны вели полосатый выводок к ключу напиться. Эрхаан предусмотрительно прихватил Аксара за холку, чтобы тот не сунулся к пискляво похрюкивающим поросятам, а как те скрылись из виду, указал тропу к Вытле.
Мельница поскрипывала лопастями, накручивая реку на колесо, что баба нить на веретено. Наплававшись, загорали княжичи и обгорали до облупившихся носов и красных плеч да спин.
Если им везло, заставали ниже по течению деревенских девок за стиркой и слушали их песни-причитания о горькой судьбинушке и потерянной любви. А коли девки решали поплескаться...
Мог бы Аксар краснеть мехом, сделался бы как варенный рак. Посмеивался его смятению Эрхаан, в бок пихал. Маловат ты на девичьи прелести глазеть, айда голубикой тебя покормлю.
Аксар голубику обожал. Набивали княжичи брюха, перекинувшись. Застали бы их девки с реки, приняли бы за Чодра Йочей, испугались, кадки побросали, или наоборот засмеяли. Ишь женихи голозадые ягоду уплетали.
- Сметанки б, - вдохнул Аксар, похлопывая себя по животу, и Эрхаан загоготал. Перепачкался брат. Голый, лохматый, посмуглевший. Ну точь-в-точь Чодра Йоча!
- Сметаны нету, малина есть. Хочешь?
Малины отведать в тот день не довелось. Медведь грузно ворочался в малиннике и, к счастью, княжичи его мало заботили, потому те беспрепятственно скрылись.
- Когда-нибудь я смогу его побороть, - заявил Эрхаан.
- Верю, - согласился Аксар без промедления.
Длинноногий лось подпирал кроны плоскими рогами. Аксар выскочил на играющихся у норы лис, по-ребячьи бестолково крутя хвостом. Вечером братья притащили в детинец лисью тушку, матушке на опушку.
***
Только прикорнул Эрхаан под смородиновыми кустами после урока Яруша, как о его ноги запнулись, вскрикнули:
- Шочын Ава! Княжич? Вы чего тут? – И этот голос заставил быстро сесть и прищуриться от хлынувшего в глаза солнечного света.
- Прости, Пашаче.
Она как всегда была очаровательна.
Эрхаан не отринул своей детской влюбленности, но как подступиться не придумал. Не ромашки же всё раскладывать, где ни попадя. А Пашаче хоть и принимала его мелкие подарки в виде бус, как принимала и подмогу по хозяйству, если Эрхаан упорствовал, да заливалась смехом, стоило ему её как будто бы в штуку под пояс подхватить, поднять на вытянутых руках и закружить-закружить, но затем отчитывала что малое дитя, не догадываясь, что Эрхаан хмурился на её ругань не из вредности, что, ластясь мальчишкой, отворачивал свое горящее лицо, чтобы Пашаче не поняла, как ему хотелось поцеловать её уже юношей. Испугается ведь. Эрхаан одновременно желал и страшился её испуга.
Васильковый узор изукрасил запон. Налобная повязка упине поч спускалась по косе бисерным раздваивающимся хвостиком. Влажные ресницы осеняли каре-голубые очи. Веки припухли, словно Пашаче плакала.
- Что случилось? – Гаркнул Эрхаан, пожалуй, чересчур резко. Попятилась Пашаче, выражение её лица сделалось хрупче первого льда, тончайшей корочкой сковывающего лужи. Янтарная серьга виднелась меж переплетенных на груди пальцев.
- Минош обидел? - В косе Пашаче не доставало накосника с вышитой гладью горлицей. Судорожно вспоминал княжич, был ли этот накосник с утра на Пашаче, ведь это её любимое украшение. Молчала нянька.
- Прости, - вновь попросил Эрхаан. – Я не собирался кричать. Что стряслось?
Ромашки покачивали головками в белоснежных венцах. Лето увядало трелью пеночки-теньковки.
- Прогуляетесь со мной? - Наконец, молвила Пашаче. От волнения Эрхаан лишь кивнул.
Как пить дать Минош обидел! А ведь тот последнее время приосанивался, стоило ему пересечься с Пашаче на дворе. Плутовская улыбка селилась в уголках его губ, стоило Пашаче с ним заговорить. Княжич не придавал этому значения, а теперь сокрушался. Утянутый в водоворот безрадостных мыслей, не замечал, как Пашаче почти бежала за ним.
Грубость Минош ей сказал? В сенях зажал? Похуже что свершил?
Слыхал Эрхаан от стирающий белье девок, каких дел мужик способен нагородить, но то смерд, чурбан неотесанный. Минош напротив был человеком грамотным, младшим воеводой водил отряд на полюдье в нечетные года, а Пашаче у княгини числилась на хорошем счету. Не стал бы Минош её домогаться. Амаана не простит, князь казнит. Или Пашаче позволила себя обаять?
Собственными глазами наблюдал Эрхаан, сколь неизгладимое впечатление Минош производил в равной степени и на смердок, и на знатных барышень тем, как вел себя, как говорил с ними, как ногатовым лисом смотрел, отлично зная, что он завидный жених.
Льстили неискушенным девкам его речи, балансирующие на грани приличий, а Минош только и ждал, когда попригожей рыбка клюнет. Тогда сводил знакомство ближе, признаваясь без утайки, что плотская связь не приведет к браку, но что потерявшей разум девице было до его откровенностей. Лишь бы любил горячо, а как бросал, так приходилось девке собирать свое сердечко по осколочкам и хранить в памяти бурные ночи.
Нешуточная злость заклокотала в княжиче, стоило ему представить, как Минош нашептывал Пашаче всякие вольности, как она верила, под поцелуи подставлялась...
- Княжич, - окликнула его Пашаче, запыхавшись, и Эрхаан встал как вкопанный. Злость его вскинулась, забилась и пропустила сердцем удар, ведь улыбнулась Пашаче ласково-преласково.
- Он не обидел меня. Признался.
- В чем ещё? – Жар полз вверх по шее Эрхаана. Захотелось стиснуть кафтан на своей груди.
- В чувствах.
- Каких?
- Любит меня Минош.
- Любит?
- Да, княжич. И он мне мил, оттого мы обменялись, - серьга на её раскрывшейся ладони лежала доказательством. Не было накосника в её косе. Небось он на ладони Миноша покоился сокровищем. Киямат подери!
- Минош будет просить за меня у князя и княгини, - продолжила Пашаче и замолкла. - Вы расстроились?
- Нет, - выдавил Эрхаан отрывисто. Пашаче не поверила, но отнеслась как к дитю.
- Княжич, - проворковала в своей особой манере, от которой сердце снова пропустило удар и сплющилось что под молотом кузнеца. Зажмурился Эрхаан.
Любит. Замуж позвал. Гадко было на душе. Как украли! И кто? Наставник, доселе гулявший по девкам без зазрений совести. Не мог кого другого выбрать?
- Княжич, - погладила Пашаче по пылающей щеке, и Эрхаан закусил губы, чтобы не выпустить горестный стон. - Пусть со двора я уйду в мужнин дом, но буду вас навещать. Вы даже затосковать не успеете. Я все равно рядом...
На рассвете девятого дня идым тылзе миновали обрученные на белом коне храмовые врата. Не коснулась Пашаче плит атласными туфельками. По байшаньскому обычаю взял её Минош на руки и отнес к алтарю. Гремели амулеты-гау на багровом платке невесты, бусы крупнорубленого янтаря струились по груди к поясу с серебряными бляшками.
Скрепил клятвы настоятель. Напоил из одной чаши крепким чаем с солью и маслом, по сахарному орешку в рот положил. Откинув платок поглядел Минош на румяную невесту, улыбнулся ей ласково и поцеловал, заявляя свое право на Пашаче.
А как церемония завершилась, сменились наряды. Пришел черед по-марошски праздновать.
Защелкали гридни вокруг Пашаче плетками, отгоняя злых духов. Монеты, бисер и перлы усеивали её зеленый суконный кафтан с откидным воротником. Высокая шапочка была подбита опушкой из бобра. Сверху на шапочку накинули крапивное покрывало из трех полос. Чересплечные аршаши пересекались крест-накрест на груди. Заливались звоном браслеты и кольца с прилаженными к ним моментами.
Звенели и подвески на поясе Миноша. Облаченный в черное встретил он невесту в кусото, и вместе поклонились они Курык Кугезе. Вновь откинул Минош платок с девичьего лика, уста запечатал.
Осыпали новобрачных горохом под пение волынки шувыр. Через железную подкову, брошенную на старую овчину, переступили Минош с Пашаче перед крыльцом своей избой, во дворе которой вывесили на всеобщее обозрение богатое приданное, пожалованное княгиней.
Три дня гуляла свадьба с утра до вечера. Расцеловала Амаана Пашаче на прощанье. Через пару дней уже затосковала без неё - той, с кем делила материнское бремя, болтала, вышивала и молчала, как молчат женщины, ставшие подругами несмотря на разницу положений и возраста.
Тосковал и Эрхаан.
- Ты уверен? – Усомнился Аксар, когда брат, улизнув из детинца, купил горшочек землянично-медового пива.
- Уверен, - отрезал Эрхаан.
На лесной опушке под дубом опустошили княжичи горшочек. Быстро хмель им в головы ударил. Распугали они волками скотину на пастбище, пастуха до икоты довели. Позаимствовав одежду у купающихся девок, вывалялись в листве и выскочили Полуденницами на отдыхающих в тени смердов. Улепетывая от схватившихся за косы мужиков, насытились воплями перепуганных баб. В Тайге потерялись да к вечеру нашлись.
Вернулись в детинец вымотавшимися до той степени, когда ноги подгибаются. Попарившись в баньке, старались не переглядываться за трапезой, потому как распирало их глупое хихиканье. Кое-как поев, поспешили княжичи выйти из-за стола. Амаана даже подумала, не влюбились ли часом её сыновья. Больно дурные.
А Эрхаан умыкнул из подклети ещё горшочек уже меда смородинового. На дне он был кислый-кислый, аж зубы сводило.
Лазурный Павильон укрыл братьев. Челядь сюда редко забредала, а после заката и подавно было никого не встретить, потому княжичи не опасались быть застигнутыми врасплох, и что об их непристойном поведении доложат матушке с батюшкой.
- Невесту хочу, - прогремел Эрхаан словно гром средь ясного неба. - Пашче Минош увел.
- Пашче? – Туго соображал Аксар. Заусеницы ковырял, еле-еле держа глаза открытыми.
Ему бы на спину откинуться, на бок перевернуться, клубочком свернуться и в сон провалиться. Или что ещё лучше до покоев в хоромах добрести и там на перинку рухнуть.
- Пашче, Пашче. Как он мог? Я ж... мне ж... а-а-й! На кой я ей. Щенок. Молоко на губах не обсохло, - сокрушался Эрхаан, волосы в досаде ерошил. Блестели мглистые очи гибнущей под рассветом ночью, но слез княжич не лил, чтобы не выглядеть жалким. – Пусть будет счастлива. Я рад за неё. Правда. Другую выберу. Вон Мавва. Воеводова дочь будущему воеводе. Ладно я придумал?
- Угу, - зевнул Аксар. Было голову на прижатые к груди колени опустил, как Эрхаан его растормошил.
- А ну! Не спать. Подарочек надо. Девкам подарочки полагаются, красота всякая, сердцу приятная. Запомнил?
- Угу.
- Молодец, - обхватил брата предплечьем за шею. Засмеявшись, попытался отпихнуть Эрхаана Аксар, да то что в стену упираться. – Тебе потом подарочки подберем. Для твоей невесты. А пока для моей. Я старший.
- Угу.
- Хорош же я? – В голосе прорезалась уязвимость. Захлопал ресницами Аксар.
- Угу.
- Тогда точно надобно подарочек раздобыть!
Подарочком Эрхаан избрал золотарник. Улыбнулся до ужаса обаятельно, как трезвым не умел. Ночь обдувала прохладой.
- Теперь свататься!
- Да куда? Спят все.
Но Эрхаан уже пошагал к хоромам воеводы.
- Давай утра подождем. Пожалуйста, - уговаривал Аксар. Тщетно. Коли что Эрхаану в голову втемяшивалось, его было не остановить.
- Не трусь. Она проснется, а ей пода-а-а-рочек.
Широко расставив ноги, встал Эрхаан перед воеводовыми хоромами. Рукава закатал, сапоги снял, пальцами ног пошевелил. И ухватился за столбик крыльца.
Прикрыл Аксар глаза ладошками. В щель меж пальцем глядел, как ловко вскарабкался Эрхаан по навесу на второй жилье. На узком карнизе прижался животом к бревенчатой стене. Но достигнув первого окна, внезапно понял – он не знал, где располагалась ни то что опочивальня Маввы, но даже светлица. А как это понял, пошатнулся.
Пискнул Аксар, когда Эрхаан на него рухнул. Сам кинулся ловить его мальчонка, да не учел, что Эрхаан куда тяжелее, ещё и с высоты упал.
Кряхтя, с трудом поднялись княжичи. Потирая ушибленные части тел, поползли к княжьим хоромам побитыми псами. Неврученный букет остался желтеть у крылечка.
Наутро Эрхаан не заикнулся о женитьбе, зато, сполна познав похмелье, зарекся когда-либо пить.
Марийское пятница
Марийское июль