Интерлюдия: Топи, что устали дразнить
Облака душистого пара выныривали из темной воды спинками китов. Влажно поблескивала смальта, печка шипела углями. Стоило плеснуть из ушата, шипение переросло в дробный треск. Кто-то с разбегу влетел в бассейн, и каскад брызг окатил Воронёнка.
Пригорюнился он на бортике. Под яремной впадинкой как струна мелко-мелко дрожала. Вода, стекая с волос, повисла на кончике носа каплей, отчего Воронёнок чихнул.
Горко, натершись мылом, поливался из кадки у журчащих фонтанчиками чаш, покрывающих одну из стен Купальни, подобно трутовикам древесный ствол. И все ладно было в юноше, но кожу его изукрашивали шрамы, что резьба – Мастерскую, будто кто пытался излечить темной волшбой или – что хуже – разделать.
- Тебе не больно? – Спросил Воронёнок, и Горко смахнул воду с лица. Очи – мшистые кочки топей, проследили, как Воронёнок провел по своему запястью, где у Горко реки шрамов сливались в озеро с бугристой каймой.
- Нет, - отмахнулся юноша, неверно истолковав, и растопырил веер своих пальцев. – Всё диву даюсь, как вы со своими мыкаетесь. Не хватает же!
Улыбка проскользнула по лицу Воронёнка ящеркой, но не задержалась, а Горко, глядя на свои шестипалые ладони, пробормотал:
- Хотя из-за них от меня наверняка и отреклись, - прежде чем отринуть тоску. Какая могла быть тоска, когда гулянье вот-вот начнется. - Ты чего нос повесил?
Подбирал мальчонка слова, чтобы поведать о своих предчувствиях, но те не подбирались. Тогда Воронёнок скуксился и отчаянно засопел, надеясь, что Горко и так поймет. Однако Горко ткнул мальца пальцем меж бровей.
- Не хмурься. Девки любить не будут.
- Меня Иволга любит! - Оскорбленно заявил Воронёнок, и Горко надавил уже указательным и большим пальцами ему на надутые щеки.
- Ну хватит. Ты что мышь. Как орехов за щеки напрятал. Давай поплаваем. Водичка парная-я. Нырнешь, и все горести позабудешь. Вон девки как верещат в своей Купальне. Попробуем их переверещать?
- Запевай ты звонче, пташка,
Прогоняй уж стужи хлад.
Вейся-вейся нить кудрява,
Помогай избечь обряд.
Ходили ходуном столы и лавки. Плясали дети, отмечая половину срока с последних подношений народов горе.
Действительно ли минула половина срока, никто не определял. Старши́е назначали, когда проводить торжество, и их решение принимали на веру. День и ночь ведь относительны для жителей Детинца, и даже если Старши́е просто-напросто заскучали и потому затеяли гулянье, какой дурак будет против прервать однообразность будней?
- Побегу я сме́ла, пья́на,
Уж не испужа́юсь мглы.
Со двора да в поле го́ло,
Месяц, ро́дный, сбереги.
Ветром вольным рвусь я рьяно,
Не пленить моей души.
Подобрав полы юбки лихо отбила Иволга ритм каблучками. Развела руки Огневица что пава. Пламенным вихрем чувственно прогнулась в стане, барашками рукавов заиграла, многослойными поневами завертелась.
- Ой, заходится сердечко,
Ой, трепещет жар в груди,
Распустились ту́ги косы,
Не знавать мне ввек узды.
Плачь-страдай, жених нежла́нный,
Горько-горько причитай!
Я ж умучусь на зов звёзд дальний,
Чтоб лебёдушкою стать!
Волшба искрилась в воздухе, вызывая легкое головокружение. Гора впитывала её с вибрирующим гулом, что мурлычущая кошка.
Удало прищелкнула Огневица огненными плетьми. Рукоплескали ей дети, свистели, а она, крутанувшись на носках, отвесила им поклон, через плети бойко запрыгала, прежде чем скомкать их в ленту и выдохнуть в засмотревшегося на неё Горко, который от испуга свалился с лавки.
Захохотали дети. Забранился Горко, а Огневицу сменили трое мальчишек. Закляв пламя потолка сотворили пташек да рыбок. Засновали те между танцующими. Следующая девочка выдула из пламени пузыри подобные мыльным. Подхватили их дети, принялись перебрасываться, как мячиками. Дым заговаривали, воду, тени.
Под конец гуляния казалось, не двадцать детей водило хороводы, а сотня. Воронёнку, вращающемуся в одном из хороводов, почудилось, что за тенями у стен стояли ещё тени и взирали углями глазниц на празднество. Но когда Воронёнок выпутался из хоровода, у стен были обычные тени. Без угольков...
- Пойдем туда! – Законючил Воронёнок у Горко, отрывая последнего от поедания оленины. Натягивали полотно меж жердей для представления. – Пойдем! Пойдем!
- Вот же ты приставучий, - по-доброму пожурил Горко.
Подхватив Воронёнка подмышки, подкинул столь высоко, что мальчонка чиркнул вихром макушки по пламенному потолку. А как поймал его, так перевернул вверх тормашками, затряс.
- Ух! Уроню-уроню! – Пригрозил извивающемуся угрем хохочущему Воронёнку, который ничуть не боялся упасть и расшибить голову, ведь крепко держал Горко, и безоговорочно верил Воронёнок его силе...
Плоские куклы в атласных перчатках Самоцвет были изготовлены из деревянных деталей, скрепленных меж собой кожаными шнурами. Одно из множества подношений горе.
Стоило девице скрыться за полотном вместе с фонарем, Белый подкинул в воздух перья. Окунулась Трапезница в щебет и клекот, загулял по ней ветерок.
- Жила-была красна девица, - завела Самоцвет, и тень от куклы-девицы заломила ручки. - Как очутилась в дремучем лесу, не помнила. Может, на красу её обозлились люди, может, за ворожбу прогнали, а может, сбежала она от жениха, да недолго тужила девица.
Воронёнок устроился меж бедер Горко. Положив голову на коленку юноши. Огневица и Иволга присели рядышком. Первая то и дело косилась на Горко, косилась и потеряла терпение. Дрогнул юноша, когда Огневица стерла подливку с уголка его уст и беззвучно выдала по слогам: «Гряз-ну-ля».
- Лесной полог служил ей крышей, мох - постелью. Умывалась девица в ручье, в ночи луну привечала. Не трогал её лес, и девица платила ему за то добром. Где веточку подвяжет, где помятый цветок расправит, где из силков высвободит, где больное деревце излечит, а где и зверя раненого.
Полюбилась лесу девица. Волки ей дичь носили, белки - орешки, а пичужки вечера трелями скрашивали, но близилось к концу лето, и осенние ветра в кронах поселились, по ночам девице босы ноги морозили. Та не жаловалась. Коль лес её захочет, то пускай возьмет. Станет она пищей деревьям, пичужки вырвут волосы для гнезд, а волки кости растащат. Но лесной дух иначе рассудил.
Явился он косматым медведем, громадным что гора, хозяином грозным. Схватилась за сердце девица в тоске смертной – уж наверняка конец ей настал, но поклонилась, поприветствовала словом ласковым, и ударился оземь медведь, обратился бравым молодцем.
Полюбился он девице, и она ему полюбилась. Срубил он для неё избу крепкую в заветной чаще, в уста сахарные поцеловал да косу распустил. Так и живет красна девица под крышей лесного духа, ждет его, медведя, и любовь его хранит.
Они крались что воры, прижимая добычу к животам, и если кулек Огневицы был полон снеди, а Иволга несла свое опаловое блюдо, то Горко тащил нечто более ценное.
Лунный мед не предназначался для обитателей Детинца. Вкушали его Кышт-Кьяле и Акк-Кьяле, но Огневица подговорила Горко умыкнуть две корчаги из кладовой. «Старши́е тоже иногда тайком берут. Чем мы хуже?». К слову упрашивать Горко не пришлось. Хватило проказливой улыбки и ласкового тона, от которых у него чуть не разорвалось сердце.
Воронёнка заговорщики пустили вперед - разведывать не грозит ли им нечаянная встреча с кем-нибудь, а Детинец продолжал галдеть, разбредшись по палатам.
В гостях у Самоцвета и Белого Воронёнку бывать не доводилось, потому, переступив порог, он обмер. Словно в Трапезницу в разгар празднества возвратился - не знаешь, куда смотреть. Разбегается взор в искрах.
Свисали с потолка бесчисленные бусы и ленты, унизанные каменьями, переплетались в узорчатую сеть. Висели грозди перьев, словно какие птицы присели на бусы и ленты, заплутав меж тканей, раздувающихся на сквозняке. Тот слонялся по палате незримым обитателем, отчего казалось, подхватят тебя ткани, и заскользишь по ним вверх, вниз да, в конце концов, в ещё одну бусинку превратишься.
Возможно Воронёнок бы потерялся в блеске этого сорочьего гнезда, но споткнулся взором о Рыб. Серые до синевы, круглолицые и большеголовые, с короткими бочкообразными туловищами, они были близнецами-неразлучницами, и никто их не различал.
Обеих звали Рыба, обе ходили с жиденькими русыми косами, обе носили бесформенные столь же утопленического цвета как они сами балахоны, расшитые монетками, обе не то что двигались, но даже моргали синхронно. Рты у них были широкие, кривые зубки росли в два ряда, отчего улыбки носили выражение плотоядности, от которой так и подмывало заверещать.
Однажды Воронёнок слышал, что стоит Рыбам погрузиться в бассейны Купален, их одежки обращаются в чешую, а перепончатые ноги срастаются в хвосты, и уходят близнецы на дно подстерегать кого незадачливого, кого утопят. «И сожрут», - мысленно добавил Вороненок.
Белый и Самоцвет в отличие Рыб сливались с шелками как родные. Златовласые, мраморно белые кожей они представлялись бликами драгоценных камней. Необъяснимо влекло к ним – дотронуться словно до идолов, как-нибудь услужить.
Но когда Белый отодвинулся от Самоцвет, он стал похож не на блик, а на птицу. Долговязую, длинноногую, с желтыми глазищами. А его изящная подруга в причудливо скроенном платье на бабочку.
В какой-то момент толкотни Вороненок очутился к Рыбам до мурашек близко. Рыбы же, покопавшись в мешочке с пожитками, который они с собой притащили, вручили ему костяную свирель, формой напоминавшую зуб огромной змеюки. Как мальчонка её принял, ущипнули его за бока.
- Мягонький!
- Вкусненький!
Да повернулись к Огневице, оставляя Воронёнка приходить в себя. Краем глаза мальчонка уловил две вещи.
Первая – косы Рыб сплетались между собой в единую соединяющую их пуповину, по которой, верно, и перетекали все их мысли, чувства и движения.
Вторая - близнецы отдали Огневице кошелек, который та сразу убрала за пазуху. Задумала прибавить к монеткам на своих поневах заговоренные проточной водой, чтобы их перезвон пленял того, кто и так очей не сводил. Но Огневица боялась довериться. Вдруг Горко попусту дразнился? Кто мальчишек разберет.
Воронёнка меж тем отвлекла Самоцвет, которая вложила ему в ладонь смарагдовое колечко на бечевке. Искры пузырились под твердой оболочкой, словно внутри камня была заключена жидкость.
- Но за что? – Пролепетал Воронёнок, не ожидав подобной милости.
- Камень мне сказал, что тебе пригодится. Желанное укажет, - ответила девица рассеянной улыбкой. Зубы у неё были ровные и белые что жемчужинки. В один человеческий ряд. А глаза имели сказочный флюоритовый оттенок под стать связке бус, висевших на её длинной шее.
Спустился Воронёнок взглядом по этим бусам, пробежал по рубчатым узорам на груди, перебирающихся на рукава. И обнаружил. Не для красоты Самоцвет носила перчатки. Руки её, высунувшиеся из пестрых рукавов не подходили к юному лицу – кожа сморщилась что обваренная, и покрылась лилово-коричневыми бляшками.
- Это знают только мои друзья. Ты мой друг? - Прошептала Самоцвет, и Воронёнок спешно кивнул. Не хотелось ему расстраивать бабочку, которая смотрела столь мягко, будто разумом была и здесь, и где-то ещё, с бликами камений.
Кушанья из кладовой растолкали по имеющейся утвари. Пирожки с мясом, половину курника с индюшкой, кашей и грибами, солонину, вяленную рыбу, ватрушки с голубикой и лукошко морошки.
Сняв с корчаги обмотку, принюхалась Иволга. К её удивлению лунный мед пах ягодами, ягелем и мятой, а как плеснули его в общую братину, так он потек густым потоком, сизо-фиолетовый с мерцающими золотинками, будто звезды припудрили сумеречное небо.
Каждый зачерпнул себе маленьким скобкарем. Воронёнку дал пригубить Горко. Восторг мальчонки улетучился с первым глотком.
- Ужас! – Пожаловался он, отплевываясь, потому как во рту закололи ледяные иглы. Горко допил за него.
- Не горько, а кисло-сладко, - возразил.
- Языку холодно, - добавила Самоцвет.
- В груди жарко, - поделилась Огневица.
- В пальцах покалывает, - Рыбы пристально изучали свои руки, будто с ними непременно должны были свершиться перемены.
- А в голове проясняется, - закончил Белый.
- Прилив волшбы чувствуете? – Сделал ещё глоток Горко, зачерпнув из братины. Остальные последовали его примеру и известили печально:
- Нет.
- Может враки? – Предположил Белый, и Горко пожал плечами.
- Даже если враки, вполне вкусно...
За свою жизнь Воронёнок пять раз наблюдал, как Иволга колдует над опаловым блюдом, которое хранила как зеницу ока, в мягчайшие ткани заворачивала, а вечерами подолгу грела азуритовый шар в ладонях. Беззвучно шевелились её губы, бирюзовые искры присыпали её ресницы, и её оконце в мир было единственным настоящим, а оттого отнимающим безобразно много у и так считающей себя слабой девицы.
- Катись, шар, по блюдечку. Покажи мне луга заливные и поля вспаханные, покажи чащобы непроходимые и моря бурные, покажи гор высоту и небес красоту, все земли, что под луной и солнцем простираются.
За свою жизнь Воронёнок пять раз наблюдал, как Иволга колдует, но всякий раз как в первый забывал дышать, когда в центре блюда прорезалась картинка. Поначалу блеклая, она постепенно обретала яркость и четкость.
Они словно парили орлицей, взирая с головокружительной высоты, и не существовало для них пределов, горы не существовало. Но чем дольше любовались они цветущей вересковой пустошью и реками-сестрами, чем дальше улетали от черных склонов, тем заметней дрожала Иволга. Надломились её тонкие брови.
Не любила Куолас-хайа, когда меняли её недвижную красу на красу переменчивую. Ревнива была гора. Завистлива.
Картинка смазалась прожилками породы. Изможденно прикрыла глаза Иволга. Её шумный выдох встретили сочувствием.
- За Иволгу и её мастерство! – Поднял тост Горко.
- За Иволгу!
- Со мной всё хорошо, - заверила она, смочив пересохшее горло лунным медом. И легонько, но ощутимо шлепнула по рукам Рыб, которые потянулись к блюду.
- Нельзя! Иначе перестанут меня слушаться.
- Это же Та́чи? – Запищали Рыбы.
- Та́чи, - подтвердила Иволга, закутывая блюдо и шар в отрез парчи.
- Та́чи? – Запрокинул голову Воронёнок.
- Она была нашей с Огневицей и Рыбами Старшо́й, - пояснила ему Иволга.
- Я помню её! - Вмешался Белый. – Она мне в Стряпнице однажды подсобила. Я тогда горшки разбил. Моя Старша́я взгрела бы меня, но Та́ча не выдала. Притворилась, будто это она всё уронила.
- Та́ча имена нам дала, во всем наставляла, рукоделию и волшбе учила, - подхватила Огневица. - Мне она первую иглу подарила.
- А нам первые монеты, - самодовольно погладили чешую своих одежек Рыбы.
- И где она? – Воронёнку стало досадно, что Та́ча с ним незнакома, но опустившаяся тишина не сулила ничего хорошего. Гул рокотал в стенах, подслушивая.
- Гора съела, - в голосках Рыб сквозила сырость тоннелей.
- И вы туда же! - Простонала Огневица.
- Но она же пропала. Разве не так?
- Не так. Гора её выпустила.
- Но гора выпускает на ритуал, а Та́ча накануне пропала, - настаивали Рыбы.
- Путаете вы. На ритуал она ушла.
- С Гра́нко?
- Он среди прочих был. Только вернулся, а Та́чу гора отпустила. Обычное дело.
- У него с Та́чей что-то было?
- У кого?
- У Гранко.
- О чем это вы?
- Они постоянно с Та́чей в мастерской что-то делали. Как-то вовсе в одни Купальни пошли. А моются ведь нагими.
- Вот вы выдумщицы! – Хрюкнула Огневица, чуть не опрокинув на себя скобкарь, вовремя Иволга его придержала. - Сдался он ей! Та́ча красавицей слыла – коса с кулак, веснушек не счесть, а глаза дивные! Один голубой, второй карий. Гранко же был худой как жердь, сутулый и угрюмый. И глазищи его красные. Недаром яшмоглазым призраком звался. Сидел безвылазно в мастерской и ни с кем не дружил.
- Эй! – Рыкнул Горко. - Гранко мне и Самоцвету наставничал и даже любимцем горы звался.
- То, что Гранко казался угрюмым, то верно. Он больше молчал, чем говорил, но ремесло своё знал и наставником был хорошим, - вступилась и Самоцвет, да куда миролюбивей. – Никогда не ругал. Правда, порой и не объяснял, но так правильней. Если вечно подсказывают, то камень не услышишь.
- Говорил? Я думала, Гранко был немым.
- Что ты. Хотя он в последний год прекратил разговаривать, всех сторонился и мастерскую не покидал. Я тогда уже не училась у него, только Горко его время от времени проведывал.
- А правда, что он мастерил украшения для Кышт-Кьяле, и оттого одна из них взяла его личным слугой? – Спросил Белый, и Горко со смеху покатился.
- Никогда от него о таком не слышал. И даже если бы он за Та́чей ухлестывал, что с того? Гранко такие глыбы ворочал, какие мне ни в жизни не сдвинуть, и такую красу творил, до какой нам всем вместе взятым далеко. Нельзя назвать его ни слабым, ни бездарным. В Нижние Чертоги хаживал как к себе в палату без малейшего страха, и вполне пригож был!
- Как ты его расписал. Не влюбился часом? – Не упустила возможности поёрничать Огневица.
- Я-то не влюбился, - поддался к ней Горко. Скользнул пальцами по тыльной стороне девичьей ладони. Дернулась Огневица, а юноша, не нарушая их сцепившихся меж собой взглядов, отпил из её скобкаря. - А вот ваша Та́ча запросто могла голову потерять.
- Гранко же дал тебе имя? – Сменила русло беседы Иволга, пока Огневица не запустила в Горко скобкарем, а в придачу в волосы ему не вцепилась.
- Он, - утер рот рукавом Горко.
- А почему Горко? – Воронёнок давно потерял нить разговора и оттого обрадовался, что наконец-то может вновь поучаствовать. – Это от «горы»?
- Нет, птенец.
- Горькая у тебя судьба, - взирали исподлобья яшмовые очи. Синяки от бессонницы. Серьга червленого яхонта покачивалась в правом ухе.
- Горький у меня характер, - потянулся Горко, хрустнув суставами. – Раз уж мы о всяких страстях речи повели, не замечали, что среди Старши́х никого старше двадцати и пяти? Куда они деваются, коли гора их не выпустит?
В этот раз тишина длилась дольше. Откровенный страх подтачивал изнутри. Страх, что жил в каждом обитателе Детинца в ожидании ритуала и того, что он завершится неудачей. Не дождавшись ответа, Горко смутился.
- Верно гора всех рано или поздно отпускает. Но лучше нам поторопиться. За путь для всех нас на этом ритуале!
Подкинув бусы, сгребал игрок с ковра столько костяшек, сколько успевал, ведь нужно было ещё поймать бусы до того, как они упадут.
- Поцелуй! - Потребовали Рыбы с проигравшего им Горко, и он, с вызовом покосившись на Огневицу, поцеловал сначала правую близняшку, потом левую, мазнув горячими губами по их стылым.
Довольно взвизгнули Рыба. Огневица попыталась скрыть свое недовольство, но получилось у неё плохо. А близнецы уже затягивали илом:
- Давайте и дальше на поцелуй.
Но удача им изменила.
- Это всё мед, - посетовали Рыбы, выбыв.
- Так он не пьянит, - ответили им.
Не видать было Рыбам нового поцелуя, как своих ушей, потому они забрали к себе осоловелого Воронёнка и зловеще похихикивая принялись вязать на его голове узелки.
- У тебя рука больше! Так нечестно! – Заругалась Огневица. Какую колкость вознамерилась ввернуть, но Горко её опередил.
Лучился счастьем, горел им и сгорал в нем. Метнувшись, прижался к устам Огневицы, чуть не стукнувшись с ней зубами, точно боялся, что не позволят ему получить награду, что заберут, прогонят, погубят, что это был последний шанс и не случится иного.
Обмерла Огневица, а юноша, заключив её лицо в шестипалые ладони, повел хоть и неумело, но мягче, нежнее, покусывая нижнюю губу, позабыв обо всем и обо всех, пока Огневица не пихнула его в грудь. Куда слабее, чем могла бы.
- Шальной, – взметнулась буря колдовских очей. - Шальной! – Яростно зазвенели монеты понев. Закипели угли в жаровне, разбушевалось пламя в ажурных лампадках, раздулись отрезы шелка, что крылья мотыльков, спасающихся от огня. Чары стучали сердцебиением и все мысли как назло возвращали к губам юноши.
- Шальной! – Вскрикнула Огневица уже не гневно, а ранено, прежде чем метнулась к выходу столь стремительно, словно от этого зависела её жизнь, да на пороге помедлила на долю мгновения, достаточную, чтобы Горко сбросил сковавшее его оцепенение.
Искали очи цвета топей. Искали её взгляд, молились на него и обрели. Кинулся Горко за выбежавшей из покоев Огневицей, ведь и она искала. Искала топи, что устали её дразнить.
Рыбы проводили юношу и девицу взглядами.
- Ещё меда? – Пропищали оставшимся, подозрительно довольные. Ведь на то и был их расчёт, когда на поцелуй играть предложили.