Дети Зимы: Волчонок

Пьяна была ночь звездная, грозой омытая, омытая воем плутавшего по саду волка. Выплескивал Эрхаан бурлящую в его жилах силу, что скапливалась за день, и так и гудела, зудела. Казалось, остановишься и взорвешься что бочка с порохом.

Квакали лягушки, стрекотали сверчки. Лопухи разрослись шатрами вокруг грядок у пруда, жужжали ульи. Яблони и груши изнуренно клонились к траве.

На днях соберут с них плоды и запекут в меду, дробленными орешками присыплют, а для миндального аромата добавят в тесто калиток измельченные цветы бузины.

Предвкушающе прищелкнул Эрхаан челюстями. Наестся до отвала любимого угощения и следующий месяц непременно будет таскать калитки из стряпной избы.

Парное тепло исходило от прогретой за день земли. Дивно пригожая для идым тылзе держалась погода. Вскорости её сменит седой ветер. Поседеет солнце, погрузится в мертвый сон в бронзовом гробу, а пока волк катался по траве, собирая на себя росу.

Привольно ему было в саду, да в Тайге было бы куда привольней.

Тосковал Эрхаан по земляничным полянкам и чащам, где деревья, покрытые до макушек ягелем, походили на бородатых стариков. Тосковал по густому подлеску, в котором в сажени от себя никого не увидишь, и мягкому мху. Тосковал по заболоченным лугам и игольчатому ковру ельников, бугристому шишками, лохматому папоротнику и грибницам, опутывающим пни.

Чодра Водыж заглумился бы из дупл. Не старик, не молодец, не зверь, не человек. То лосем прикидывался, то кабаном, то медведем, а то и замшелым пнем иль деревом со скрученным стволом. Чодра Кувы сбежались бы. Волосы их были листва, кожа - трупная зелень, конечности - вывернутые суставы, рубахи – тряпье, а глаза голодные, без единого проблеска.

Чодра Йочи засновали бы - вечные дети. Галдя, волка преследовали, от волка врассыпную бросались, на спину волку запрыгивали. Катал их Эрхаан, довольна была детвора, а коли детвора довольна, доволен и Чодра Водыж с женами.

Не преминули бы завести к болотам блуждающие огни – не упокоенные жертвы топей и их же заложники. Безглазые шишиги вскарабкались бы на кочки. Разинув жабьи пасти, усеянные мелкими зубками, утками крякали, коровой мычали, девкой причитали, подманивая, да если ступишь в трясину, облепят тебя шишиги, что мошкара. Кровь выпьют, потроха высосут, оболочку на коряге развесят.

Всякое в лесу водилось. Стал он Эрхаану вторым домом, но отяжелела княгиня. Не выбиралась с сыном в Тайгу, и одного не пускала, ведь юн восьмилетний волчок, и в юности неопытен. Даже в Озёрный Терем княжеская семья не переселялась этим летом, чтобы Эрхаан не убег.

Приходится ему слоняться по детинцу. Хоть батюшка с матушкой смилостивились и разрешили занять Лазурный Павильон. Приставили Пашаче, а более не вмешивались. Надоест – двери в хоромах не заперты.

Обежав весь сад прилег Эрхаан в родовой роще под определенной ему березкой. Всякому из Тоичей назначалось свое деревце при рождении, и на всякие именины глава семьи отмерял новый год на стволе засечкой.

Роща росла здесь ещё до Тойграда. Запрещалось рубить в ней деревья. Покусишься - затупится лезвие топора, надорвется нутро, и скрючит хворь что вывернутые корни.

Потому старые деревья сами ветровалом падали. Дрова из них давали благодатный огонь, дымом их головёшек окуривались, а пепел сгребали из печи и под крыльцо зарывали.

В роще главенствовала береза Тоя. Кряжистая, ствол вчетвером не обхватишь. Крепко она стояла, высоко глядела за стены детинца. Некогда была у неё сестра, да небесный огонь разбил её до корней – Той принял это за знак от Кюдырчо Юмо, где заложить стольный град. Так Тойград и воздвигли, а из рухнувшей березы вырезали княжий престол.

В мыслях Эрхаана же царила неразбериха. Недели не минет, ещё одна березка обретет хозяина, и снова придется делиться своим миром. Миром, который изначально был его.

Минош нарочно затягивал поединок, испытывая Эрхаана на терпение, да последний им не отличался. Злость швырнула в атаку, что пищаль - пулю. Меч рассек воздух у головы Миноша, но тот увернулся, крутанулся. Выпад угодил точно в цель, тем паче княжич позабыл о защите.

Был бы заточен Миношеский меч, хоронили б Эрхаана, а так он согнулся пополам, охнув, и пал что мешок муки, свалившийся с телеги.

- Поспешили вы, - укорил Минош, закинув меч плашмя себе на плечо. - Ярость в вас сказала и аккурат под клинок подвела.

- Я безнадежен? – Силился отдышаться Эрхаан.

- Вы вспыхиваете, что солома, и торопитесь раздавить противника. Иступленная жажда в вас играет, гнев животный. Это не плохо. Варнхольды и гитъольды тоже впадают в неистовство, но не забывайте: спешка порой приводит к оплошности, а оплошность – к гибели.

- Но я хочу как ты уметь! - С некоторым усилием поднялся Эрхаан, всё еще держась за живот. К вечеру синяк расплывется лиловой лужей, хоть мальчику было не привыкать. Он круглый год щеголял в синяках, и далеко не каждый из них был заслугой учителей.

- Я другой породы, и к другому кровь меня влечет. Мои прадеды оттачивали каждый удар до совершенства, - знак рода Мин был высечен на янтарных серьгах Миноша. Кожа его - бронза, глаза - ногаты, мелкие косы – уголь. Байшаньский халат был приспущен с правого плеча. - Кропотливый труд.

- И красивый.

- Красивый. Но красота не везде уместна. Где-то куда уместней яростный напор. К тому же, вам легче даются уроки Яру́ша с топором.

- С тятей проще, - простодушно согласился Эрхаан, прежде чем зардеться, да так, что Минош прыснул. – Забудь! И никому ни слова!

- Не к чему стыдиться, - заверил его Минош. - Яруш запросто находит путь к сердцу и навсегда в нем остается. Я его тоже тятей кликал. Вы чего? Как недозрелого крыжовника съели, ей-богу. Он на моей старшей сестре женат. Когда наш отец отошел к предкам, Яруш взял меня на попечение. Потому и тятя.

- Но... - доводилось Эрхаану сталкиваться на дворе с девкой, низенькой, хлопотливой, с личиком круглым что уяча и такого же золотисто-коричневого цвета. - ... твоя сестра молода, а Яруш...

- Стар?

Развел руками мальчик, и Минош засмеялся.

- Яруш нас всех ещё переживет, попомните мое слово. В нем крепость забористая, любой юнец в зависти удавится. А с сестрой у них по любви. Наш покойный отец и Яруш значились воеводами у князя Ямета, отца вашего батюшки. Он их и породнил.

- Ты тоже воеводой будешь?

- Кто знает, - по-молодецки зачесал пятерней свои косы Минош. Позже Эрхаан оставшись наедине с самим собой повторил его жест, глядясь в зеркальце. – Мой долг – приносить пользу ...

«Приносить пользу».

Неровня Эрхаан и Аксар дитю, которое родится. Вот оно и будет наследником. Вот оно и будет настоящим сыном.

Выдалось бы какое стоящее дело, чтобы себя проявить! Ещё бы кто совершил набег на княжество, как два года тому назад молодой хан Энэбиш!

Листва с деревьев уж облетела, как пришло известие. Подхватили дворовые обессилено свалившегося с взбелённого коня гонца, в престольную горницу снесли, и поведал он о разорённых деревнях и войске, что по-шакальи осклабилось и кнутом прищелкнуло, угоняя честной люд в рабство.

Эрхаана не взяли на военный совет, хоть он просился. На Амаане не было лица, когда она вернулась от Вараша после того, как любовно попрощалась с ним на ложе.

В ту ночь княгиня не сомкнула глаз. Отрезав по прядке волос у сыновей и у себя, шила оберег, и игла у неё вкушала пламя лучины, а нить впитывала подаяние крови. Гнулись покои в монотонном заговоре, а наутро Амаана как сквозь землю провалилась.

В одиночку собрала Пашаче братьев и вывела на крыльцо. Кони нетерпеливо били копытами, закусывая удила. Копья гридней потусторонне светились, словно побывав в бою с ночью и заколов все звезды.

Князь возвышался в толпе могучей скалой. Доспех лежал пластинами поверх его парчового кафтана, гремела мелкими звеньями кольчуга, вязь половинчатой личины шлема раскрывала крылья ковки над переносицей. Был Вараш подобен Куго Юмо, повелителю мира, на чьих плечах зиждился небосвод.

На Эрхааново «батюшка, можно я с вами халлазаров бить отправлюсь?» он хохотнул, умилившись. «Мать слушайтесь, а ты, Эрхаан, ещё и брата береги. Остаешься за старшего мужчину в роду. То большая ответственность».

Тогда Эрхаан впервые испытал испепеляющую страхом тревогу, какая вчера снедала Амаану. Прижались мальчонки к Варашу, стараясь не разреветься на глазах у всех, а по гридням и челяди шелест прошел. Расступились они, являя взору Амаану.

Воплощением дымчатой зарницы вложила она в ладонь Варашу оберег и запечатала уста мужа поцелуем столь пылким, что гридни одобрительно усмехнулись. Коснулась губами и костяшек пальцев Вараша, прежде сжав его ладонь с оберегом в кулак, и её громкий голос проводил надеждой.

Эрхаан следил с вершины башни-повалуши за стекающим по улицам града строем, за тем, как тот влился в войско, что бряцало на заплатках полей свинцовой тучей, и выплеснулся к кусото.

Берёзки скрыли, как преклонили колени князь и гридни, как карт окропил водицей, которую заговаривал ночь напролёт, не жалея своего живота в ритуальной пляске.

Чести вывести жертвенного жеребца удостоился воевода Яруш, он же его обезглавил. Хлынула парная кровь, трепещущее сердце поставили в плошке пред Курек Кугузы.

Южный ветер завял под басом князя: «Взываем, Матушка Зима, подсобить молим, чтоб погнали мы врагов окаянных, чтоб не знавала земля наша их поступи, чтобы запомнили дети их, каковы мы есть. Пусть воском их мечи обернутся, пусть их стрелы дождевыми каплями впустую прольются, пусть сгниет нутро их коней, а шатры пожрет пламя!».

В установившемся тожественном молчании солнце позолотило рощу, и осененный его златом всколыхнулся уже северный ветер.

Весь первый день отсутствия батюшки Эрхаан колотил крапиву, воображая, что разит халлазаров. В сумерках спустился с Аксаром за матерью в стряпную избу.

Скормила Амаана печи сливочного масла из кубышки, заклиная: «Отец-огонь, разведай дорогу мужа моего, скажи, добрый ли у него путь. Отец-огонь, разведай дорогу мужа моего, скажи, не притаилось ли где беды-гадюки. Отец-огонь, разведай врагов мужа моего, остры ли мечи их, метки ли стрелы, да растопи железо их, да спали древки стрел их. Отец-огонь, разведай бой мужа моего, удар подлый отведи. Отец-огонь, сбереги мужа моего, врагов его в пепел обрати».

Весело трещали поленья, предвещая благополучный исход, а ветер напротив зловеще завывал.

Приготовив подушечку, взяла Амаана старшую из хэхэ - мяд пухуця, и шепнула на крошечное ушко: «Матушка-покровительница, открой судьбу мужа моего, вернется ли во здравии?».

Подлетела мяд пухуця, звякнув монетками одежд точно цыкнув и аккурат ликом вверх на подушечку упала. «Это «да» означает, - разъяснила Амаана мальчикам и передала мяд пухуця Эрхаану. – Твой черед».

«Матушка-покровительница, открой судьбу отца, вернется ли с победой?». Второй раз звякнула монетами мяд пухуця, второй раз пала ликом вверх.

Руки Аксара дрожали, когда он спросил: «Матушка-покровительница, открой судьбу отца моего, скоро ли возвратится?», и в третий раз звякнула монетками мяд пухуця.

Внимая после рассказам отца, Эрхаан жалел, что не мог быть подле него. Не мог подсобить так же, как Зимова Дочь.

Когда явились серебряные стяги, когда выстроились перед неприятелем непреодолимой стеной, беснующийся в заоблачных высотах ветер устремляется вниз на зов боевого рожка и смахнул вражеские стрелы что надоедливых мух.

Схлестнулась ястребиная конница с халлазарской. Сипуха пронеслась хрустальным звоном.

Ингерда запомнилась Варашу ряженой в мужское девицей с косой бела злата и кровавой раскраской лика. Замелькала в гуще сражения, то там, то тут поспевая, и её серпы косили врагов кровавой жатвой.

Подхватив высеченные серебряными когтями искры, швырял их ветер в глаза халлазарам, шерсть приземистым лошадкам подпаливал. Ревела сталь, люди ревели. Бой переломился в резню.

Гнал ястребиный клёкот по полю брани, а настигнув, вверял смерти. Снес Вараш голову юному хану, и стоило рухнуть Энэбишу, взмыла сипуха, а с ней и ветер, тучи разметал.

Глядел Вараш на красное солнце, на облака лиловые, и думал о том, что вернется домой живым и невредимым.

Нет, дурно желать войны, но потерянность вонзалась терновым венцом. Судьба Аксара как Акк-Кьяле предрешена, а что ему, Эрхаану, отведено?

Вновь понесся волк, опасаясь воскресить тени, что некогда преследовали его в кошмарах, а ныне ждали своего часа на задворках разума. Никто от них не спасет. Ни матушка и её «ноготки», ни карт, до сих пор бросавший на Эрхаана испытывающий взгляд, от которого княжич ежился. Тоже ждал Яндар и точно не подвигов.

Пышно цвели розы. Павильон восставал из их благоухающих волн кораблем.

А может, воевода из него выйдет? Воевода при законном наследнике - чем не достойная доля для старшего сына, пускай и не родного.

Эрхаан приметил Аксара издали. Устроился младший брат на веранде, колени к груди прижал, тонкими ручками обвил – весь свет лунный, алебастровый. Очи – небо студёное, темнели ненастьем, стоило рассердиться, но Аксар редко сердился.

Во всем подражая брату, увязался за ним в Лазурный Павильон хвостиком. Стремился заслужить похвалу, чтобы приголубил его Эрхаан, неприступно взиравший сверху вниз.

Екнуло в груди волка. Признал он в глядящем на звезды брате самого себя, такого же трехлетнего когда-то, так же искренне ждавшего того, кто заберет его в Чертоги. А Аксар безошибочно отыскал точки зеленоватых зрачков в кустах. Ручкой взмахнул, и столько в нем было пронзительно-ласкового счастья.

Как ударился оземь волк, Аксар запросил:

- Покажи! Покажи ещё! – В его пепельно-льняных локонах белел всего один «ноготок». В гриве Эрхаана «ноготков» было не счесть. Самодовольно ухмыльнулся старший княжич.

- Ну, смотри, - пропоров ножом прореху, кувыркнулся через рукоять.

Захлопал в ладоши Аксар. В своих мечтах он уже обрел шкуру и умчался с Эрхааном в Тайгу, где они бы жили-поживали и горя не знали, словно два волка из матушкиной сказки – один луну несет, второй солнце.

- Что вы тут затеяли? - Вмешался в веселье удрученный вздох. Пашаче выглянула на веранду. – Чего сны распугиваете?

- Да как спать, нянюшка! – Подпрыгнул на месте Аксар, показывая на брата пальцем. – Гляди, гляди!

Волк задрал нос, стоило няньке на него взглянуть. Вокруг своей оси повернулся. Очи переливались жидким мраком, в черной пасти - меловые клыки.

Запахнула Пашаче на своей груди шаль, которую накинула поверх льняной рубахи. Её будто карачун прохватил. Ямочки обозначились на щеках, обмельчало дыхание. Непроизвольный страх, колючий, что рукавицей по обнаженному затылку провели, и будоражащий подмывал учуявшего его волка зарычать, но Эрхаан перекинулся до того, как рычание заворчало в его горле.

Не успел застесняться своей наготы - Аксар вдруг сорвался с веранды, вложив в прыжок всю прыть. Приземлился в траву человеком, захохотал, ногами засучил, но дернулась оборотническая жила под амулетом-гау.

Эрхаану хватило смутного понимания, чтобы разочарование склеило ему зубы смолой. Суждено было Аксару перекидываться. Не останется тайны между Эрхааном и Амааной, их совместных прогулок, где были сын да мать, особенные, пусть и не Зимние.

Жар прилил к щекам. Аксар прекратил смеяться. Посмотрел и на брата, и сквозь него блюдцами очей.

- Княжич? – Пашаче протянула Эрхаану сорочку, но он не услышал. Тени ползли в его разуме, тени шептали Ингердой: «Человечек пустой, человечек ничтожный, не Зимний, подкидыш, от которого родня отреклась, в снегу бросила».

- Матушка? – Аксар выдернул Эрхаана из омута. Заморгал княжич, смахивая мрачные образы, влез в сорочку, а взвинченный Аксар повторил отчетливей. - Матушка, - привлекая внимание.

Проследив за его взглядом, обернулся Эрхаан на женскую половину хором. Скопившая в животе тяжесть оплела хребет щупальцами предчувствия одновременно с тем, как Аксар вспорхнул с травы. Эрхаан незамедлительно подхватил его на руки.

Им не нужно было слышать стона, раздавшегося в опочивальне княгини. Им достаточно было некого знания, что погнало их к матушке.

- Куда вы? – Прокричала вдогонку Пашаче. В окнах зажигались огни. Служанки распахивали настежь двери. Дым валил над гребнем серебряной лемехом крыши...

Они лезли на рожон в баню, ругаясь со служанками, пока Пашаче не подоспела, не поймала за шиворот и, отведя в сторонку, не отчитала:

- Что за безобразие вы устроили? Так лишь вредите вашей матушке! – Сникли мальчишки, на ресницах слезы. Внутри что-то шкрябало на стенания матери. - Рожает княгиня. Ждать надобно и молиться, я ж пойду, ей помогу. Верите, что хорошо о ней позабочусь?

- Угу.

Укрылись братья от суматохи под черноплодной калиной, что росла у пруда при бане. Оттуда смотрели, как явился Вараш. Впустить его - не впустили. Попросили набраться терпения, и направился Вараш в родовую рощу. Стоять перед березкой жены, сжав в кулаке её оберег, слушать крики и жалеть, что не может перенять себе её муки.

Яруш с Миношем тоже пожаловали к бане. Узнав у братьев, где Вараш, пошли к нему разделять с ним бдение и заверять - всё обойдется с вашей оборотницей, княже, женская-то доля. Девка она у вас бойкая, сдюжит.

Повитуха скрылась в бане полненькой бабой. Командуя девками, расплела роженице косы, мужнин пояс с неё сняла и на корточки усадила, в руки натянутые от крюков полотенца дала.

Настоятель храма обосновался в божнице, прежде разжегши в предбаннике благовония, чтобы никакой злой дух не прошмыгнул к княгине в момент её наивысшей уязвимости.

Последними прибыли Яндар с Алекшей. Повторно окурил баню старик, порожек маком посыпал, над входом рябиновую ветвь закрепил. Не пощадили его годы, все соки что шишиги высосали.

- Матушка ведь выживет? – Тихо спросил Аксар. Положив голову на бедра Эрхаан, старался верить изо всех сил, да хотелось умереть от боли в голосе матушки.

Эрхаан тоже дрожал. Тоже боялся. Но на вопрос брата уткнулся в его худенькое плечико и произнёс непоколебимо:

- Выживет конечно. Она же наша матушка.

Часы превратились в вечность. Когда рассвет взбил облака в сливки, мальчики вынырнули из дремы. Первым увидели Вараша, затем Миноша и Яруша. И осознали, что их разбудили не они, а вопль младенца, за которым последовала неизвестность. Увязнуть в ней не дала Пашаче.

- Сын у хозяюшки! Просит она вас к себе, княже, имя мальчику дать.

***

Как появился на свет Кангыж, хэхэ потчевали дважды в день топленным маслом. Видимо-невидимо рассыпали монет, бус, шелковых лент и колокольчиков в благодарность за помощь в родах.

Третий день парилась в баньке княгиня. От скверны избавлялась, долголетие намывала и над младенцем заговоры читала, чтобы он рос крепенький.

- Кангыж, к тебе братья пожаловали, - в отцовскую рубаху запеленала, в люльку уложила.

Веки у малыша слипались в пухлощекой сытости, но он всё же удостоил взором по-Варашски хвойно-зеленых очей склонившихся нам ним мальчиков. Один был день ясный, другой – ночь голодная, оба волчьей натуры.

- Он пахнет молоком, - тараторил Аксар, стоило им распрощаться с матушкой. – Так сладко-сладко. И как матушка смугленький, но пухлый как булочка. Мя-я-гонький! Аж за бочок его схватить захотелось. Да же?

- Да, - сдержанно отозвался Эрхаан. Поцелуй теплился на его виске.

- Я горжусь тобой, - похвалила Амаана, и Эрхаан был не против сгинуть в беспредельной любви её топазов.

Тихо было на душе. Столь тихо, как бывает ранним утром, когда мир беззаботно нежится в сказочной недвижности, окутанный дымкой, пастельными тонами расписанный, а потому Эрхаан не возмутился, когда, только-только было заснув, почувствовал, что кто-то пробрался к нему в постель. Приоткрыв левый глаз, убедился – Аксар.

Докучливая привычка появилась у брата, как выпал снег - с Эрхааном спать. То ли холодно ему было, хоть печь добро топили, то ли одиноко из-за того, что мать посвятила всю себя третьему сыну, а может боязно, но Эрхаан не почуял страха. Фыркнув, выудил брата из глубин одеяла что рыбу из проруби и прижал к своей груди, позволяя устроиться на сгибе услужливо подставленного локтя.

Пахли льняные кудри луговыми травами и летним солнцем. Зарылся в них носом Эрхаан, вспоминая поля, простирающиеся пенно-голубым и сливающиеся с небом, малахитовую стену Тайги, восход кварцевый, закат малиновый, и сделалось ему ещё светлее и слаще. Билось сердечко Аксара, приникнув к Эрхаановому. Посапывал младший брат, и к его сопению Эрхаан легко привык.

Лед встал на Вытле, что Серебряное озеро питала, лед встал на Шур и Нъямзе, которые из него проистекали – первая держала путь на юг, другая на север.

Вуд Удыры свернулись в объятиях Вуд Водыжа да вместе с ним на дне уснули. Уснул и Чодра Водыж с женами и детьми, попрятавшимися по берлогам. Шишиги окоченели жабами, Пасу Водыжи в норы закопались. Одни обитающие подле людей духи как Кудо Водыжи не спали, переживая морозы в тепле.

Вывернулась земля наизнанку пухом. Прикорнул Аксар у сердца брата, но, когда Эрхаан пробудился от духоты и пошарил по простыням, Аксара не было. Тени выстроились у ложа полукругом. Скрюченными прутьями пальцев указали за слюдяные окна...

Болталась не застегнутая шуба. Эрхаан знал, что увидит, знал, что сделает себе хуже, но трепыхалось чувство, будто он безвозвратно теряет нечто важное.

Княгиня на крыльце воплощала собой разлуку. Аксар казался крошкой на фоне зимней девы, чьи серпы блестели двумя месяцами.

- Идем, - протянула Ингерда серебряные когти в приглашении, но Аксар медлил. В лучшие одежды облачила его княгиня, косы собольей шапкой накрыла, мешочек с полынью за пазуху убрала и напутственные слова шепнула.

- Идем, - терпеливо повторила Ингерда.

Не понимал Эрхаан, что ему желанней – одернуть брата и велеть прекратить колебаться или понадеяться, что Ингерда разочаруется и вычеркнет Аксара из памяти, и будет брат слезы лить и всю жизнь жалеть.

Но от образа плачущего мальчишки предательский ком встал поперек горла что нечаянно проглоченная кость. Вышел Эрхаан из-за столбика крыльца, и Аксар как почуял его присутствие. Пролепетал:

- А как же мои матушка, батюшка и братья?

- Что с ними? - Судорога изуродовала красу, когда Ингерда заметила Эрхаана. Она и думать о нем забыла, да вот он. Несмываемое пятно позора.

Аксар тоже оглянулся узнать, отчего Ингерду перекосило, и, увидав брата, расправил плечи.

- Как они без меня? Не могу я их навсегда покинуть!

- Аксар, - выдохнула княгиня предостережением.

В случившейся заминке Эрхаан подумал, что Ингерда зашипит на Аксара, как некогда зашипела на него, но та неожиданно рассмеялась. Смех её пробрал до мозга костей.

- Так слушай, упрямый брат, - произнесла она строго. - Всякий год, как лед скует реки, ты будешь покидать родной дом, а в луну после Уярня с семьей воссоединяться. Теперь пойдешь со мной?

- Пойду! – С облегчением согласился Аксар. Улыбка Ингерды вновь предназначалась лишь ему, и под её сенью помахал мальчонка матери и брату.

Эрхаан помахал в ответ непроизвольно. Незаданные вопросы засаднили шрамами на душе. Почему его отвергли? Зачем тогда принесли? Отдали в княжий род зачем?

А Ингерда, усадив Аксара на предплечье левой руки, взмахнула правой. Взмыла сипухой под стрекот заклубившейся метели.

- Эрхаан? – Амаана тронула сына за плечо, но он не отвел взгляд от темного неба. Безмолвные слезы катились по его щекам. Слезы латанного-перелатанного.

Корми меня, гора. Корми меня, милая мать. Запихивай в глотку, наполняй до краев. Потому что тогда я смогу быть хоть кем-то. Благость твою приму, чтобы возвыситься над самим собой и достичь того, что сравняет с Зимним Дитя.

***

Картова избушка была маленькой, без сеней, с бревенчатыми стенами и низким потолком. Алекша чинил прохудившиеся онучи на лавке у очага, когда Яндар подал голос с полатей над печкой.

- Не стану учить Вьюжного.

- Батюшка, да ведь то честь. Чего не рады? -Подивился Алекша, как подвился ещё когда старик харкнул, выйдя от князя с княгиней, к которым их призвали днем.

Пожелала княгиня обучить старшего сына ка́ртовским премудростям. Что с того злиться? Но старик на вопрос Алекши пробурчал сварило:

- А ты рад-радешенек?

- Отчего не быть? – Потер Алекша кончик носа. Вьюга стучалась в закрытые одностворчатые ставни-заслонки, в оконце в крыше заглядывала, куда утекал дым от очага. – Все-таки княжий сын.

- Княжий, - отвращение карта сочилось гадючьим ядом.

- Батюшка, так чего не рады? Из-за сплетен не люб?

- Мне-то что, люб, не люб. Ежели велят... - возмутился Яндар. Воздух вдруг застопорился у него в горле. Кашель навалился на впалую грудь, выжал легкие что мокрое тряпье девки на реке.

Соскочил Алекша с лавки. Взобрался на полати к скорчившемуся Яндару, ладони ему на ребра положил, беззвучным шепотом связывая кашель заговором. Засипел старик, потек воздух по его горлу.

- Ишь, - мучительно сглотнул Яндар. – Ты будешь свет в него вкладывать. Авось выйдет что. Авось не Вувер Кувов.

- Но я не карт.

- Скоро станешь, - сжались легкие, чтобы, однако, на сей раз беспрепятственно расправиться. - Недолго мне нести бремя. Мальчишке всё равно не быть картом. Боги его не выбрали, как я тебя выбрал.

Да выбрал ли по Божьей указке?

Встал пред глазами Алекши тот вечер. Танцевал с мечом карт, ещё пыша здоровьем, ещё горя пламенем души, что само солнце, обретшее плоть. Развевались полы белых одежд, поступь гремела, нагайка вихрем разила.

Юнцы застыли в ожидании, когда изберут одного из них, но нагайка указала не на них, а на маленького Алекшу, сироту, тайком прокравшегося на обряд и спрятавшегося в бузине за Курек Кугуза.

- Пущай травки узнает, заговоры простенькие. Смыслить в знахарстве никогда не повредит, но будь осторожен. Может статься, что он не только шкуры менять горазд, потому в сердце его не допускай.

Марийский десерт в виде медовых шариков

Марийская Масленица