Дети Зимы: Волчонок

Он ненавидел всякий звук, издаваемый младенцем. Ненавидел одним воздухом с ним дышать, одних вещей касаться. Ненавидел всё, что связано с дитя – настоящим, Зимним, светловласым, ясноглазым – полной Эрхаановой противоположностью.

Дитя, которое отобрало его судьбу! И его матушку!

Ненавидел Эрхаан то, как княгиня нянчилась с Аксаром. Колыбельные ему пела, купала в кадке с ромашкой и ржаным хлебом, в рубашечки рядила, грудью кормила и целовала в щечки, в лобик, в ладошки, подле себя спать укладывала.

Унести бы его и выбросить. В сугробе закопать!

Резались клыки у Эрхаана, а Аксар, кряхтя, тянулся к брату. Но Эрхаан не марался. Плакать ему хотелось, выть, грызть себя до костей и сухожилий.

Горько было княгине от творящегося с Эрхааном, но уговоры не приносили плодов. Не ластился щенок её обозлившийся, не разговаривал. Глубока была рана. Ой, глубока.

Да кто ж надоумил тебя, волчок мой бедный, что ты отпрыск Хан-Кьяле? Неужто какой сказкой вселила напрасную веру?

Тайна вскоре вскрылась. Уличив момент, как Эрхаан уйдет с отцом в баню, повалилась Пашаче в ноги Амаане.

- Каюсь, хозяюшка! Я княжича сбила! Из-за меня он артачится.

- Как ты его сбила? – Амаана призвала всю силу воли, чтобы не отлупить девку, за косу не оттаскать.

Курицы! Раньше просто сплетничали, теперь науськивают!

А Пашаче тряслась осиновым листочком.

- Княжич спросить изволил, кто таковы Вьюжные, и я поведала, как матушка меня учила, что то дети, возвращенные Зимой, и что Младшие они, на гору отправятся, - чуть лоб себе о доски не расшибла. – Прошу, накажите меня, на княжича не гневитесь! Я его запутала! Поверил он мне, негодной!

- Да не визжи. Взгляни на меня. Не съем.

Икнула Пашаче. Слезы по заплывшему лицу размазала. Неподъемная вина плескалась в разномастных очах, вырываясь наружу судорожными всхлипами. Нос сопливый-пресопливый. Дитя дитем. Жалость проснулась в княгине, а Пашаче залепетала:

- Простите, хозяюшка, не помышляла дурного. Только к дядьке не отсылайте. Он с женкой бедно живет. Я им обуза. На любую работу поставьте, всё снесу, но на княжича не серчайте, - и в плечи вжалась, ожидая оплеухи. Оплеухи не последовало.

- Матерь Зима нам, настоящим людям... - произнесла ровным тоном Амаана. - ...первым свою волю явила, и в воле той было, что любых детей, доверенных Матерью, надлежит беречь. Неважно, придет Кышт-Кьяле иль нет. Мать твоя неправильно тебя выучила, а ты сына моего.

- Простите.

- Я-то прощу, но наперед думай, что да кому говоришь, и к чему твои слова приведут.

- Спасибо, хозяюшка. Впредь осторожна буду! – Пашаче было снова пала в ноги княгине, но Амаана шикнула на неё и легонько пнула сапожком по коленке, чтобы угомонилась.

Аксар возился в люльке с тряпичной куколкой. Слюнявил ей голову. Ложе Эрхаана было взбуровленно берлогой. Забросил он лук и игрушки. Рано было его отселять. Усугубило бы это обиду, но кабы не совершил он чего непоправимого. Нельзя допустить беды.

- Мой старший сын тебе по душе? - Оперевшись локтем на столик, смерила Амаана Пашаче придирчивым взором.

- По душе! Славный он. Видом мрачный, а нравом ласковый. Ромашки мне дарил. Светлая душа.

Светлую душу углядела и княгиня – улыбка Пашаче оказалась открытой, ласковой, что утреннее солнышко в безоблачный день. За такую правда хотелось дарить ромашки.

- Назначаю тебя нянькой, мне верной помощницей.

Пашаче не сразу приняла смысл сказанного, а как приняла, всплеснула руками.

- Хозяюшка! - Прощебетала. - Да благословит вас Шочын Ава за доброту безграничную! Позвольте, я об оказанной мне милости другим девкам поведаю?

- Что хочешь им говори. Меня пересуды не заботят. Я и сама неплохо управляюсь.

- Как же, - придвинулась Пашаче, накосник затеребила. - Вы хоть властителя, хозяюшка наша, всем матушка. Вас до́лжно одевать, украшать, за ручки белые водить, в баньке парить, чтобы отдохнувшая вы были, разнеженная. Девки вас побаиваются, не спорю. Говорят, с тех пор, как вы их погнали.

- Нечего было распускать кривотолки про моего сына, - затрепетали крылья носа, кольнули топазы. Но Пашаче не оробела, продолжив после заминки.

- И это слыхала. Навыдумывали они и трясутся. У страха-то глаза велики, но я им растолкую и про княжича – и так твержу, что они заблуждаются, и про вас, что серчаете вы из-за сына. Они потом в лепешки расшибутся ради вашего расположения! А коли не поверят, что с них взять. Дурами прослывут.

Княгиня не стала отговаривать. Утомилась от бессонных ночей, сторожа младенца.

- Как знаешь. Теперь ступай. Мне к князю...

- Да как покинуть вас, хозяюшка! – Ужаснулась Пашаче. Вскочив, заверила. – В сей же час сбегаю за розовой водицей, оботру вас, расчешу. Обождите малехонько! – И выскочила за порог. Коза егоза.

- Кня-я-жич! – Донеслось из сеней. - Какой вы румяненький, ну прям-таки пряничек!

Завернувшись в материнскую шубу, перебирал Эрхаан звезды что украшения в материнском ларце. Скоро луне убывать, скоро девочку кормить. Не одиноко ли ей? Неприкаянной, брошенной. Брошенной как он!

Тер кулаком глаза Эрхаан. Обхватив себя за плечи, сам себя укачивал. Думалось ему, что это он на луне, и никто не будет его кормить. Забудут.

Вон и Пашаче. В сенях его за щечки потрепала, а как матушка приказала, вытащила Аксара из люльки и посеменила за матушкой из покоев. А его, Эрхаана, оставила! И Пашаче младенец украл. Всех украл!

Холодно. Так холодно и одиноко умирать.

Соленая градинка прожгла губы. Хлюпал носом Эрхаан. Безгранично было его расстройство, и варился он в нем, варился, убеждаясь, что лишний он и пропасть бы ему, раз младенец пропасть не может, раз стерегут его, раз все его любят. А Эрхаана не любят.

Было собрался мальчонка побрести в сад, где-нибудь в сугроб залечь – пусть Зарянка его потом отыщет, если и она младенцу не достанется, как позади скрипнули петли.

Отвернулся Эрхаан от ступившей на гульбище матушки, а память любезно подсказала, как она кликала его боотуром.

Обман. Обман! Он ей не нужен. Аксар боотур!

- Эрхаан, - произнесла Амаана, привлекая мальчика к себе, и тот запихался, запыхтел, протестуя.

Амаана не выпустила. Не скалься, волчок, не кусайся. Коли гложет обида, позволь ей истощиться слезами. Осел мальчонка на доски, в ворот шубы уткнулся в плаче.

- Ты – мой боотур, Эрхаан, всегда им был и будешь. Не выбрала тебя Дочь Хан-Кьяле, не беда, - отыскали женские уста мальчишеский лоб. Эрхаан всхлипнул совсем уж загнанно. – И я не избрана, да разве плоха? Иль твой батюшка? Погляди на меня, - слиплись его ресницы, катились безостановочно слезы. Амаана отравлялась ими.

- Я научу тебя обращаться.

- Об-бращаться?

- Перевертыш я, рысь. Веришь?

Эрхаан мотнул головой. Почто матушка снова лжет?

- Ах, не веришь? Так я докажу, - поднялась Амаана и сына за руку подняла. – Иди за мной. Не верит он! Подумать только!

На крыльце сбросила опашень, рубаху и сорочку. Попросила мягко:

- Не пугайся, - и перемахнула через грань.

Прыгала женщина, приземлилась рысь.

Не соврала!

От неожиданности Эрхаан попятился и запутался в полах великой ему шубы, на ступеньки шлепнулся. Заспешил распутаться, перевернуться на живот, но рыкнула рысь. Представил в красках мальчонка, как грызть его примутся, как шуба пропитается кровью. Руками заслонился, в клубочек свернулся. Однако рысь не намеревалась нападать.

Замурлыкав, потянулась, потешно отклячив зад, и, перевернувшись на спину, показала Эрхаану белое пузо. Уши-кисточки, мохнатые щеки, рябая шкура. Игривые топазы светились в беленой темноте, и их зрачки были что широкие прорехи.

- Матушка? - Восторг и страх боролись в Эрхаане.

Боднула его лбом рысь, потерлась боками, помечая вибрирующим мяуканьем, лизнула в подбородок шершавым языком, и зафукал мальчонка. А рысь, слизав следы его слез, ударилась оземь.

- Теперь веришь? – Спросила шутливо.

- Верю! И я так смогу?

- Сможешь. Весной, как лес пробудится. А на Аксара не гневись. Он твой брат и будет тебя любить. Ты ж ему старший, а старший порой ближе батюшки.

Но Эрхаан враждебно надулся. Тогда Амаана прибегла к невинной хитрости.

- Ты ему во всем пример. Быть наставником Акк-Кьяле не всякий сдюжит.

***

Тайга журчала бусами ручьев, звенела серьгами сосулек, пока солнце целовало её трепетно-трепетно что юноша дражайшую зазнобушку.

- Слушай сердце и души, - раскинула Амаана перед сыном волчьи шкуры: бурые и серые, рыжеватые и светлые, с подпалинами и без.

Дым костра щекотал Эрхаану нос. В ельнике поставили угощения Чодра Водыжу: коман мелна и кисломолочный эран.

- Эта, - наконец, определился мальчонка. Шкура под его пальцами была черна безлунной ночью.

Отвар землистого цвета оказался горче дыма. Брезгливо скривился княжич, но Амаана подтолкнула чарку снизу, и Эрхаан осушил её залпом, зажмурившись.

Плотный жар перекрыл горло. Дрожь свела тело, сделавшееся ватным и чужим, словно душу откроили подкладом. Заслезились глаза.

Накинув на сына волчью шкуру, подвела его Амаана к костру. Шептала-шептала-шептала, рисуя дымом знаки. Не ворочались осоловевшие мысли мальчика. Саднило десны, зуб на зуб не попадал. Кости растекались живицей. Кости гнулись, как им заблагорассудится.

Подавился Эрхаан вдохом. Закашлялся, но жар все ещё сдавливал горло. Хмарь затуманила и без того расплывающийся взор. Искры костра метались мотыльками. Голос матери шарил в поисках жилы, и жила ощерила пасть на громыхнувший приказ.

- Прыгай!

Эрхаан прыгнул. Пламя тронуло его пятки, руки вытянулись вперед, словно он нырял в озеро. Выгнулась спина. Прокатившись кубарем, замер он в рыхлом сугробе. Заскулил, завозился.

Рысь опустилась подле. Вылизывала волчонка, забирая его страх, и урчала, как урчала Тайга. Тише-тише. Твои это лапки, тело твое, уменьшившееся, лохматенькое. Дышит оно, сердечком заходится. Но твое, чтобы ходить по тропам, дышать свободой, быть частью великого, дикого.

Тайга многим была смертью, но многим была и жизнью. Вместе с рысью она вылизывала волчонка шелестом и птичьими голосами, пока он не прекратил трястись, пока не отдышался угольным комочком и не тявкнул.

Лапки так и норовили разъехаться. Рысь не спешила. Вела за собой, а Тайга расчесывала голубое небо что Вуд Удыры свои волосы серебряными гребнями.

Приникнув носом к прошлогодней листве, потрусил волчонок выведывать, где заяц проскочил, где сохатый прошел, где барсучью нору лисы разграбили, где белка орешек обронила.

Чодра Кувы нянчились в буреломе с Чодра Йочами. Валежник догнивал кладбищем, подснежники покачивали бутонами что снежинки, проросшие во мраке прогалин, и роса их была ядовита. Чодра Водыж стучал дятлом. Наблюдала рысь, как волчок рылся в корнях ясеня.

Обожди, маленький зверь. Придет время, ни одна добыча от тебя не скроется, а пока трепли палые веточки, представляя, как ломаешь зайцу хребет.

Тайга захватила сны Эрхаана. Дрыгался княжич, бегали зрачки под его веками. Несся он непролазными чащами, а проснувшись не мог дождаться, когда Амаана вывезет его в лес и переведет через костер. Сначала с отваром, затем без.

- Тело подскажет. Черпай тяжесть из земли, пусть она зреет в тебе, - вместе с сыном переносила вес с носка на пятку. – Сила в твоих ногах, в сердце твоем, в разуме клыки. Когда станет невмоготу, когда тяжесть вытянется в струну, прыгай. Прыгай и отпускай силу.

Рукоять боярышника легла в ладонь. Лезвие причудливой заточки с одной стороны было плоским, с желобом, а с другой выпуклым.

- Моего отца, Дохсун-тойона, быхах, - показала княгиня, как правильно замахнуться. – Теперь он твой. Чтобы перекидываться, нужна граница. Любая подойдет – порог, край, тень. Но после костра тебе проще с ножом. Воткни его в землю, пробей прореху и окунайся во тьму Нижнего мира, прежний облик смывай и обратно выскакивай.

Тайга стала Эрхаану отдушиной. Пламя кусало ему ступни, тропы приглашали изведать.

Бросок рыси сразил косулю стремительней стрелы. Хрустнула шея, и Амаана отступила, уважая право Чодра Водыжа первым отведать дичи. Тот предстал медведем – бурым, огромным зверем, от поступи которого содрогалась земля. Мигали светляками глаза жен за его спиной.

Вскрыл он косухе брюхо с отрезвляющей легкостью. Раздербанил, поедая потроха, и вдруг пропал с хлестким хлопком. Заулюлюкали Чодра Кувы, погасли светляки их зрачков. Лесной хозяин принял подношение.

Встав на задние лапки, слизывал волчонок кровь с подбородка рыси. Вернувшись в детинец поведал Пашаче об охоте. Заохала Пашаче, захвалила мальчонку, что он не испугался – Эрхаан расписал, как не спрятался за мать, а напротив поздоровался с лешим.

Стоило Аксару, сделав пару шажков, покачнуться былинкой и плюхнуться на попу, княжич прыснул.

- Ты таким же был, - напомнила ему Амаана, сделав знак Пашаче повременить. Эрхаан на замечание матери протестующе хмыкнул, но не разозлился.

Ненависть уступила снисходительности, ведь с ним, Эрхааном, мать ездила в лес, а не с этим неразумным. С ним, Эрхааном, перекидывалась, и ему, Эрхаану, нож подарила.

Аксар тем временем предпринял неудачную попытку встать и опять плюхнулся. Засопел, глядя на брата, и принял столь несчастный вид, что Эрхаан все же взял его под пухлые ручки, помогая подняться.

Дословно лесной хранитель. Леший у мари

Русалка. Дословно «водная дочь».

Якутский нож с лезвием 11-17 см длиной и прямым обухом.