Дети Зимы: Волчонок

Ох, встану, выйду, хлопну дверью я —
Тишина вокруг села —
Опадают звезды перьями
На следы когтистых лап.

Пряный запах темноты,
Леса горькая купель,
Медвежонок звался ты,
Вырос — вышел лютый зверь.

Так выпей — может, выйдет толк,
Обретешь свое добро,
Был волчонок, станет волк,
Ветер, кровь и серебро...

- Возвышается Куолас-хайа средь вересковых пустошей как царица, ликом хладная. Облака венчают её снежную вершину, а река Нъямза сплетается у подножия белесыми косами с Хордкар рекой, и гонят они свои воды: первая к Северному морю, вторая - к Мертвому.

Слушая Иволгу, Воронёнок откровенно клевал носом. Режущиеся зубки изводили его тупой болью, и Иволге пришлось дать ему пожевать гвоздики и выпить ромашково-мятного сбора. Это подействовало, как и её объятия да голос, убаюкивающий что волны двух рек. Подвеска бисера покачивалась ониксово-золотой птичкой в осеннем свете жаровни.

- В Куолас-хайа есть Чертоги Хан-Кьяле, Матери Зимы. Хозяйка она всему северу, и владения её простираются от степей до пустынь вечной мерзлоты. Множество народов поклоняется Хан-Кьяле что богине, чтя и её Старших Детей - Кышт-Кьяле. Полны те воли своей могущественной Матери. Вершат власть кто в диких краях, кто в вверенных им вотчинах-государствах.

Глаза у Иволги были влажно-карие, кроткие и нежные как у олененка. Веснушки присыпали плоскую спинку носа, в русой косе затерялись полосатые ужики бисерных нитей, желто-черные, как и птичка подвески, в честь которой Иволга получила свое имя.

- Есть у Зимы и Младшие Дети – Акк-Кьяле. Ходят они средь простых людей. Волшба их слабее чем у Старших, потому, чтобы взрастить её, прибывают они на гору в Верхние Чертоги. У Кышт-Кьяле обучаются, и коли будут усердны, Матерь Зима окажет им честь стяжать судьбу Старших.

- А если не повучится? – Пролепетал малыш.

- Тогда они закончат свой век в людской бытности. Не бессмертны Акк-Кьяле, потому уязвимы.

Огневица тоже слушала Иволгу. Вальяжно раскинувшись на парсашском ковре, перекрыла собой солнце узора и теперь вместо него купалась в перламутрово-темном водоеме вышивки, поддевая иглой пламя жаровни, отчего окрас нити попеременно менялся: винно-карминовый, песочно-цитриновый, турмалиново-вороной. Поле разбухало на гобелене маковой грозой.

Горко возник в палате проказливой тенью. Тенью бы остался, если бы, опустившись на четвереньки, не зашептал что-то Огневице на ухо, заигрывая как любой мальчишка двенадцати лет – глупо и нелепо.

Что он ляпнул Иволга даже не потрудилась предположить. Ему ума хватит. Последний раз он сравнил Огневицу со свеклой – мол, «ботва пышная как твои поневы, а корневище круглое и красное, прям как твоя голова». Огневица не оценила.

Так и сейчас она шикнула и оттолкнула мальчика, однако тот не ушел. Завалившись на бок, подпер кулаком свою дурную голову и подмигнул Воронёнку. Справедливости ради, голова у Горко была не постоянно дурная. Коли доходило до дела, так была вполне толковой.

В палате, где они жили вчетвером, Горко высек столько полочек, что туда уместилась бы половина богатств горы, да не просто полочек, а всякую со своими мудрёными завитками. Высек и лавки, и стол, а уж ларчиков и сундучков понаделал тьму тьмущую. Обращались к нему другие дети с просьбой обустроить им палаты.

- Мы же коротаем свой век в Детинце. Матерь не сочла нас достойными, в Верхние Чертоги закрыт нам ход. Кормимся мы дарами народов, что приходят на поклон к горе, и трудами Бе́лухов, которые рождаются в недрах Куолас-хайа и служат в Чертогах и Детинце.

Горко тем временем извлек из мешочка на поясе кусочек горного хрусталя. Он вечно таскал с собой разные камешки, что нравилось Воронёнку. Можно выпросить их, а потом деловито расставлять в цепочки, будто камешки маленькими человечками держали путь среди подушечек, ларчиков или мотков нитей к одинокой горе жаровни.

Кусочек горного хрусталя был посажен на бечевку, и стоило Горко приняться вращать им от скуки, закручивая то влево, то вправо, по стенам, полу и потолку разбежались радужные блики. Воронёнок предпринял попытку ухватить один из них. От Горко его порыв не укрылся.

- Но тут не так уж тоскливо, птенец, - заявил он, подвигаясь ближе. Запястье левой руки испещряли шрамы, а длани были шестипалы, отчего казались крупнее, чем были на самом деле. Будто обхватят всю голову целиком причудливыми хищными хватунами.

На сей раз хвануты накинули бечевку с хрусталиком на шею Вороненку.

- Мы ведь тоже владеем волшбой, - добавил Горко, завладевая вниманием мальца.

- И я уду?

- Будешь. Она набирается в нутре к пяти годам, но коли будешь плохо учиться, Куолас-хайа тебя сожрет, - на это заявление Иволга цыкнула, но Горко и бровью не повел, продолжая. – Так что старайся и ни за что не суйся в Нижние Чертоги. Сунешься, гора точно проглотит.

- Ну хватит! – Вскипела Иволга.

- Прекрати чепуху молоть, - поддержала её Огневица. Багровое родимое пятно стекало по шее за ворот рубахи с широким ожерельем, медная копна пылала погребальным костром.

- Меня не съетят? – Озадаченно спросил Воронёнок, и Иволга заверила его:

- Конечно нет! Никто никого не ест!

- Даше в Нишних Челтогах?

- Едят-едят, - настаивал Горко, за что Иволга удостоила его столь убийственного взгляда, что мальчишка совершенно по-детски показал ей язык.

- Даже там, - нравоучительным тоном ответила Воронёнку Огневица. – Ты просто-напросто заплутаешь во тьме и с голоду помрешь.

- Скукота, - крякнул Горко.

- Зато правда. Ты уж не маленький верить в страшилки Старши́х.

- Ой так и в страшилки. Даже про сворачивающуюся лестницу страшилка? – Выражение лица Горко, сделавшееся хитрющим-прехитрющим, выдавало – он не спорит, он дразнится.

Жаль, лежавшая к нему спиной Огневица не могла этого видеть, как и того, что Горко как бы невзначай к ней подбирался. Ближе, ближе, бочком, бочком. Потому девочка лишь сказала:

- Еще бы!

- Про бездонный омут, говорящего Белуха и пляшущие тени тоже страшилки?

- Тем более!

- Вы прекратите ребенка пугать? – Вклинилась Иволга, и Горко издал гортанный звук, который можно было бы трактовать как возмущение, если бы хитрющее выражение его лица не перешло все пределы хитрющности, а руки не потянулись к ногам Огневицы.

- Но разве станете отрицать, что коли позовет гора, не спастись всем нам, будь мы хоть трижды в Детинце? Пойдем во тьму Нижних Чертогов как родненькие! - Прежде чем Иволга предупредила подругу о грозящем ей покушении, Горко ухватил Огневицу за щиколотки и дернул за ноги вверх.

Скатились поневы по голеням, обнажилась белая полоса бедер выше шерстяных чулок, подвязанных розовыми ленточками под коленями. Визг разбился под потолком палаты.

- Дурень! Противный, злобный дурень!

Пинки посыпались на мальчика градом, вынуждая отпустить. Перемахнув через Огневицу, приплясывал Горко, кривлялся, но стоило девочке ринуться на него, бросился наутек от стегающих его угроз:

- Иди сюда, паршивец! Сожгу! Во сне удавлю! Дождешься у меня! Мало не покажется!

Горково «ай» и последовавший за тем грохот ознаменовали то, что на выходе из палаты он запнулся и навернулся. Под тумаками забравшейся на него Огневицы вовсе завопил ломающимся голоском. Под сии вопли Иволга и закончила свой рассказ:

- Но в одном Горко прав. Куолас-хайа наделена волей. И никто не ведает, всегда ли она такой была, иль то сотворила с ней Матерь, а может, взглянула гора на Матерь и сама уподобилась ей.

Мельница - Оборотень

С якутского - гора голосов. В данном сеттинге так называют гору и́нассы.