Дети Зимы: Волчонок

81 г. правления Тоичей, княжество Онарское

В ночной Тайге было столь скрипуче, что собственные кости тоже скрипели, словно намереваясь проломиться настом от неосторожного движения.

Ветер распластался на деревьях, то и дело встряхиваясь от мороза, отчего то там, то тут с глухим звуком падали снежные шапки. Тучи толпились на горизонте, затеяв вьюгу, но пока они доползут, минет немало времени, потому земля безмятежно дремала, схоронившись в овчинную шубку, а мир продолжал быть чистым и в своей чистоте жестоким.

Поступь спускающейся по холму рыси не выделялась в общем переплетении шорохов. Волокна сердца были на её клыках, жилистый вкус - на языке. Она взяла олененка во имя волшбы.

Серебряное озеро привечало утробным гулом ледяной брони. На противоположном берегу высились горы - обитель Онаров-великанов, в честь которых княжество получило свое название.

Верили маро́ши в то, что произошли от могучих Онаров. В стародавние времена всюду бродили эти великаны. Верхушки самых высоких деревьев едва доходили им до колен, на ладонях умещались избы. Где Онары ложились, образовывались озера. Вытоптали Онары места под поля, чтобы люд сеял пшено да рожь, коноплю да лен, а на пастбищах пас скот.

Но со временем Онарский род истощился. Ушли последние из великанов в горы. Наверняка и поныне там жили. Разводили костры в ущельях, спали на склонах, вызывая храпом камнепады, а когда умирали, их златая кровь утекала в пещеры.

Тянулись горы до Штормового моря. Далеко то. Озерный Терем был родней. Махонький, утонченный силуэтом лебедицы и возведенный меж озером и Тайгой он кичился ажурными решеточками, затейливыми наличниками и крученными столбиками. Легенды гласили, что первый князь Той подарил его своей неизлечимо больной дочери.

Обыкновенно княжеская чета лишь летом перебиралась из стольного града к живительной прохладе сизых вод, однако в сей раз княгиня упросила мужа провести здесь ночь. Ближе был Терем к силе, к которой взывала рысь в затеянном ею обряде.

Короткий рык послужил несущим дозор гридням предупреждением - не вынимайте мечей, не наводите копий, коли не хотите навлечь на себя беды. Князь запретил трогать любую рысь в здешних краях, чтобы никто ненароком не повредил его жене.

- Княгиня? – Молвил гридень, но руку с меча не отнял.

Однако сомнения улетучились – глянула рысь словно сверху вниз хозяйкой. Человеческий разум в её очах пугал сильней крупности размеров. Новый рык - нечто среднее между лаем и карканьем, заменил приказ впустить.

Вой ветра приобретал стенающий надрыв под тяжестью катящихся по нему туч. Ва́раша, четвертого князя рода То́ичей, рысь застала отдыхающим на крыльце. Невольно помедлила, залюбовавшись, как лунный свет подчеркнул крупные и гордые черты его сурового лика, обрамленного каштановыми волосами. Кушак облекал дубовую стать, серебрилась вышивка утепленного горностаевым мехом кафтана.

Хорош был Вараш. Хорош ястреб! И принадлежал ей целиком и полностью.

Стоило рыси прыгнуть, князь схватился за нож на поясе, но через миг расслабился. Ударившись оземь, выпрямилась рысь женой.

Кожей смугла, станом стройна, бедрами узка. Не маро́ша, не байша́нь. Дочь «настоящих людей», как они кликали себя на своем наречии, дочь и́нассов, как кликали их остальные.

Ветер дробил кроны молотом. Округлившиеся брюха давящих его туч вспарывал. Скрылась луна, хлестнули снежные вихри. Но прежде княгиня увлекла мужа в утробу Терема, и дверь затворилась за ними, провожая через сени по лестнице в опочивальню, что плавилась в багряном полумраке.

Буянь, ветер. Вопи что есть мочи.

Кафтан полетел на пол, следом – рубаха и сорочка. Скользила княгиня по шрамам на плоском животе Вараша, распаляла, спускаясь ниже пупка по темной дорожке волосков за пояс портков. Встав на носочки, приникла к устам мужа и разделила с ним кровавый вкус, как и первый гортанный стон, пока её саму мяли в объятиях, обводя очертания жилистого угловатого тела мозолистыми ладонями.

И она его. Вся его! С тех пор, как юный марошский князь повстречал на охоте оборотницу, спасшую его от медведя, когда Вараш угодил с подвернувшего ногу коня в лапы зверю. С тех пор, как метался в горячке в чуме и следил сквозь зыбучую завесу бреда, как готовила ему оборотница, тойонова дочь, и через плечо сочувствующе поглядывала топазовыми очами. С тех пор, как творила над ним заговоры на клокочущем языке, обворожительно улыбаясь ямочкой на подбородке. И с тех пор, как он возвратился с богатым выкупом на стойбище инассов свататься, ведь ни на день не выходила из мыслей оборотница, а коли сердце выбрало, значит, так тому и быть: войдет дочь тойона в детинец Тоичей да не девкой простой - законной женой.

Раскачивалась княгиня. По-кошачьи гибкая, прокладывала заострившимися ногтями полосы на мужском торсе поверх старых шрамов, пока Вараш утолял её буйство. Неистовая в скачке рвалась она из его железной хватки, сбивалась, бессвязно шептала, отдаваясь животной страсти и принимая ответный напор мужа. Скатывался пот меж упругих грудок.

Услышь, Хан-Кьяле. Услышь кровь, что пролила. Услышь сердце, что отведала. Услышь мольбу, чтобы осчастливила княжий род дочь северного народа.

Заглох стон. Зажмурившись, достиг своего пика Вараш. Супруга загнанно дышала ему в шею. Сладостная дрожь настигла их обоих...

В отличие от жены Вараш быстро уснул. Внимала княгиня метели, скребущей Терем, неге меж своих бедер и сопению мужа. Что-то, однако, изменилось, уколов иглой в основание черепа.

Потусторонний звон звал покинуть постель как есть нагой, любовно сохранившей следы прикосновений, и спуститься по лестнице. Шаги отдавались невесомостью в позвоночнике.

Незнакомка у крыльца была озарена ореолом столь зыбким, что казалось, стоит моргнуть, и он спадет. Да он не спал, точно кто подсвечивал свечой со спины и груди. Метель, беснуясь за незримым куполом, раболепно опадала к ногам.

Пахла незнакомка рябиной, подмерзшей в первый снегопад, ладаном, заточенным в камень церквей, свежеиспеченным пряником, сочащимся кисло-сладким вареньем, и вскрывшейся раной зарницей.

- Кышт-Кьяле, - с поклоном произнесла княгиня на родном языке. – Приветствую тебя я, Амаа́на, дочь от крови настоящих людей, дочь Дохсу́н-тойона сына Арчы́н-тойона, из его рода вышедшая, в род Тоичей перешедшая.

На округлом лице незнакомки проступило смутное удовлетворение. Она выглядела младше княгини, невысокая, покатая. Изгиб губ таил лукавую полуулыбку, глаза цвета весенней капели обманчиво сулили тепло. Буро-рыжие рукава напомнили княгине узором крылья кукушки. В руках незнакомка держала сверток, который вдруг тоненько пискнул. Невозможная в своем чуде догадка посетила княгиню, и Кышт-Кьяле её подтвердила:

- Я, Ва́ерга, оказываю тебе честь, дочь Дохсун-тойона сына Арчын-тойона. Дарую дитя, Зимы не принявшее, но мной тебе ниспосланное. Береги его, и, кто знает, авось осыплют тебя бо́льшими благами.

То верно сон, да вес младенца ощущался как нельзя настоящим. Чтобы убедиться, что она не спит, Амаана провела носом по темному пушку его макушки, вбирая молочный запах.

- Да хранит тебя Хан-Кьяле... - выдохнула и осеклась.

Год минул со свадьбы впустую. Если дальше так пойдет, вскорости засудачат: не приворожила ли инассова девка князя, не омывается ли какой заговоренной водицей, чтобы он любил её пустобрюхую. Что толкуют о ней люди, Амаану не заботило. Её заботило, не повредит ли это Варашу.

- Зимняя старшая сестра, прошу, поведай, будут ли у меня свои дети? Кровь женская ко мне поздно пришла, и сколько бы я мяса ни ела, трав ни пила, луна не всякий месяц меня навещает. Я же хочу ходить на охоту не только с супругом, но и с детьми нашими. Потому прошу... - отчаянье высушило слова.

Уголки губ Ваерги, однако, приподнялись, но улыбка у неё была выверенной, как нарисованной. Златые когти провели по низу живота княгини. Была бы Амаана рысью, вздыбила бы шерсть, но вместо того стояла, не шевелясь. Ваерга не томила.

- Не тревожься, дочь настоящих людей. Понесешь от князя в свой срок. И можешь больше не ворожить и мужа столь рьяно не седлать, - покраснела Амаана так густо, как в брачную ночь не краснела. – Будут у тебя кровные дети.