Глава 2. Страхи
- Спи, мой белый-белый птенчик,
Спи, пока волчья вьюга охотится за луной.
Спи, пока люди небес гонят стада оленей.
Спи, пока дымящиеся звезды на нартах к земле съезжают.
Спи, пока не встанет красно солнце,
И не рассеется мрак длинной ночи.
Спи, мой Эрхаан, бесстрашный морозов сын.
Под подушкой - мешочек мяты, на одеяльце – рябиновые грозди. Хэхэ следили с алтаря лазурными бисеринками глаз, как княгиня творила заговор:
- Поди, заря, поди, ночница, далёко-далёко на елку, великую хозяйку, на раскидистые ветви её и считай иголки.
Но незатейливая волшба выручала ненадолго. Неведомый страх гнездился в младенце. Надрывался мальчонка, стоило сумеркам завесить мир пологом, и унимался, лишь когда мать брала его на руки.
Челядь прозвала мальчонку «припадочным» и «Вьюжным», исходя сплетнями, что коптящаяся свинина жиром. Амаана этого не стерпела. Ополчилась на прислуживающих ей девок и отлучила от своего тела и сына.
Квохчите, курицы, хоть языки в порошок изотрите. Рыси до вас нет дела!
А страх глубоко пустил корни – не выкорчевать. Научился Эрхаан и ходить, и говорить, да по ночам всё беспрестанно хныкал. Ширился его страх, и уже не выносил мальчонка долго пребывать один в тишине.
Крались к нему со всех сторон, сам не знает кто, сам не видит чьего племени, но холодный пот прошибал. Опадал Эрхаан на пол, зажав уши, жмурился до цветных кругов под веками и мычал-мычал, пока мать не выдергивала его из того, что им овладевало.
Потому княгиня старалась всюду держать сына при себе, но даже так с ним что-нибудь да случалось. Стоило Амаане отвернуться приладить к прялке кудель, Эрхаан умыкнул из её ларчика костяную иглу, которой Амаана вязала пряжу по весне и осени.
Хрупкой и одновременно крепкой была косточка. Жизнь - косточка в чужой груди. Смерть – косточки, сваленные в кучу. Эрхаан уколол ей свой указательный палец. Выступила капля. Кровь черная. Кровь красная. Уставился на неё Эрхаан, и закрались к нему невидимые, но не коснулись, потому как мальчик слизнул кровь, и её вкус подтвердил, что он жив, прежде чем наваждение спало, и княжич съежился под всполошенным окриком матери...
Гора все слышала. Гора все видела. Гора никогда не спала. Бабочка билась в паутине в углу опочивальни. Эрхаан бился в паутине своего кошмара. Пустите. Угли глазниц. Предсмертный взгляд.
- Ма-а-а-ушка. Ма-а-а-ушка! – Спасите его. Спасите!
Она спасала, она утешала. И гадала, откуда к ней прибыло чудное дитя, бледное, тонкокожее. Вырезав бусинку-журавлика из оленьей кости, закопала её у Тайги, в ручей окунула, в печи обожгла и вплела в волосы сына – черные и жесткие.
- «Ноготок». От дурного оградит.
Вскоре к журавлику присоединились бусинки с можжевеловыми узорами, рысьими глазами и совиными перьями.
К облегчению Амааны Вараш принимал Эрхаана со всеми его «припадками». Убрав под перину сына малахитовые четки, одел ему на шею амулет-гау - коробочку серебра и меди, украшенную бусинами зи.
- Сакральная вещица. Настоятель изготовил по моей личной просьбе. Внутри глиняная цаца Яхор'Даан, Матери сущего.
Амулетом Вараш не ограничился. По его приказу отчитали челядь, а особо говорливых высекли. От слухов это не избавило - люд стал сплетничать осторожней. Зато как у князя выдавалось время, он захаживал к жене и сыну. Бережно натирал грудь, живот, спину и ступни Эрхаана жасминовым маслом, зажигал благовония, окутывающие облаком бергамота, и, закрепив березовую ветвь опахалом, привешивал к бокам люльки всё новые и новые нити с бусинами зи, пока их не стало столь много, что люлька превратилась в моток.
- Позволь приставить нянек, - уговаривал Амаану. - Легче будет.
- Нет. Я сама, - упрямилась Амаана, и Варашу ничего не осталось из уважения к ней, как покориться и поцеловать её меж соболиных бровей.
***
Глаза у Эрхаана были дивные, большие. На дневном свету – серо-зеленые, точь-в-точь ели в тумане, а в тени – стылый омут, не угадаешь, что на дне припрятано. В эти глаза хотелось смотреться, хотелось гулять по ним и узнавать их тайны, даже если взгляд у них был волчий в манере смотреть исподлобья. В сочетании с грубоватыми чертами лица вовсе можно было счесть, что мальчонка вечно сердит. Прискорбное заблуждение.
Страх продолжал жить с Эрхааном, уже трехлетним. По обыкновению, пробудившись в глухой час, мальчик оцепенел, что птенец вывалившийся из гнезда. Долго теребил амулет-гау, набираясь смелости, прежде чем соскочить с постели – слава Богам, не мокрые простыни, - и забраться на ложе матери.
Он должен был привыкать спать отдельно, но он был щенком. Пугливым, убегающим от чего-то, что засело в его неокрепшем уме и прорывалось сквозь все возводимые преграды. Погибал Эрхаан в своем кошмаре. Неведомые тени раскраивали его на части и перешивали грубыми стежками.
- Т-ш, - пробормотала спросонья Амаана, когда мальчик уткнулся ей в шею прерывистыми всхлипами. Не получалось у него побороть то чудовищное, что некогда познал. Утерла мать слезы с его щек, ровные бровки обвела большими пальцами.
- Пойдем-ка, ночь на зуб попробуем.
Эрхаан не перечил, хотя предпочел бы зарыться в одеяла безопасного материнского ложа что крот в землю. Но вместо того поплелся за матушкой мимо светлицы, опочивален да кладовых в передние сени на крытое навесом гульбище.
Ночь огладила свежестью. В разгаре был ага тылзе - пора свадеб яблонь с ветром. Сверкала роса адамантами, опадали лепестки, заранее отгоревывая беды. Атласные ленты ручьев петляли от пруда к пруду, месяц махал облачками-платочками. Гусиная дорога клубилась пепельной бледностью на краю неба.
На крыльце Амаана взяла сына к себе на колени. Расчесывал мальчик пятерней её волосы, завесившие защитным пологом, пока мать покачивалась взад-вперед, грея в ладонях его ступни и вкрадчиво сказывала о земле, которая на деле ва́женка, и путь её пролегал на запад.
Деревья, трава и мох – шерсть важенки, всё живое – насекомые, обитающие в шерсти, а птицы – мошки, вокруг вьющиеся. Реки – кровь важенки, озёра – органы, а море – сердце. Горы – кости, почва – плоть. И важно почитать землю, первый глоток питья, первый кусок съестного ей подносить, иначе разгневается важенка, отряхнется. Разойдется твердь - всему конец наступит.
Сказывала Амаана и о золотистой дороге, пролегающей по небесной долине – то песчаная река со множеством островков. Сказывала об уже иной реке, озаряющей крайний север – то духи закатывают празднество. Сказывала о звездах – прорехах в небесном пологе. Сказывала о девочке на луне.
Злая мать выгнала девочку из дому. Заплакала та горько-горько, взмолила луну забрать её к себе, и луна девочку притянула. Привольно ей жилось, коли прибывала новая мать, и голодно, коли убывала.
- Бедная, - пролепетал Эрхаан, и Амаана поцеловала его в темечко.
- Как луна пойдет на убыль, оставим на крыше подношение, чтобы девочка ела, а луна росла.
Задумка пришлась Эрхаану по душе. Уже не так страшно было ему. Амаана вкладывала в него храбрость преданиями и, как волчица кормит волчонка молоком, опутывала ворожбой. Не той кружевной, что горела солнцем в марошских картах, а той, что вместе с кровью текла в жилах «настоящих людей», смолистая, гудящая в мышцах железом, мускусно пахнущая влажным мехом.
- Однажды лось Хэглун похитил солнце и уволок в чащу. Настала вечная ночь. Заплакали люди, как же им быть, да жил в те времена боотур Мани. Единственный он не растерялся: лук взял, собак позвал и вдогонку за лосем пустился. Быстро нагонять стал, а лось, услыхав лай, ещё пуще припустил. Не хотел солнце отдавать, хотел его в прореху звездную сбросить. Тогда натянул тетиву великого лука боотур Мани. Первая стрела лося обогнала, вторая у ног вонзилась, а третья в цель попала. Возвратил боотур солнце людям, но лось Хэглун не смирился. Всякий вечер он воскресает и похищает солнце, а боотур Мани наутро светило приносит, - опустила княгиня взор на сына, и озарение её поразило.
Скалились глаза мальчонки зеленцой зрачков. Была в его натуре звериная жилка, которая с хлопком порвется и переменит облик, и будет этот облик клыкаст.
- Разве боотур испугается тьмы? Разве не поборет её? Зимой рождаются самые сильные дети, самые упрямые и стойкие. Ты, Эрхаан – мой боотур. Ты не ведаешь страха. Страх преклоняется пред тобой...
***
- Жил в Небесном Царстве, в Небесном Государстве Царевич Илган'Даан. Часто он слыхал от Небожителей о бесплодной пустыне под небом, и однажды вознамерился на неё взглянуть.
Ступил на Лхаса, что в Байшане, спустился по её склонам, а спустившись, подивился. Вместо засушливых мест раскинулись долины плодородные да реки полноводные, и несметное множество зверей встречал Царевич, несметное множество рыб, птиц, насекомых и гадов ползучих.
Обрадовался Илган'Даана. Достал лук, стрелу на тетиву возложил. Метким выстрелом сразил оленя, но стоило тому пасть замертво, из ниоткуда возникла дева. Стрелу вытащила, по шкуре ладошкой провела, и о чудо - затянулась рана как ни бывало. Ускакал олень, а дева давай разглядывать Царевича.
«Кто ты?» – Спросил её Илган'Даан. «Яхор'Даан я, хозяйка земли. Всё, что видишь - творение рук моих. Зачем покушаешься на моих созданий забавы ради?».
Пока Вараш носил Эрхаана по светлице, Амаана завершала на бердечке пояс квашенных нитей. Торопилась управиться до заката – времени пограничного. Вараш же нет-нет да засматривался на жену, озаренную предзакатным светом, особенно густым, вобравшим всю жизнь стремящегося к исходу дня.
Красавица его ненаглядная. Лопатообразная сорока струилась черненым серебром и стеклярусом. Аршаш привольно раскинулся на груди, шушер свисал бусами. Серебрились монеты алги, протянувшейся под подбородком и дополненной на висках шариками заячьего меха.
Двустороннее шитье изукрасило распашной кафтан, как и длинную рубаху столь же белую снегом. Чередовались узоры утиных лапок с утиными клювами, воздевшая руки Шочын Ава с мировым древом. Колечки обвили пальчики, створчатые обручья - запястья.
Источала Амаана сияние под стать месяцу, что вскорости должен был сменить солнце. Под стать месяцу, который ястреб стяга Тоичей нес в когтях.
- Испросил прощения Илган'Даан и предложил свою службу. Согласилась Яхор'Даан. Много лет провели они бок о бок и незаметно влюбились. Нарек Илган'Даан Яхор'Даан женою. Люди от них пошли. Обучил их Илган'Даан, как огонь добывать, жилища возводить, пропитание добывать, землю возделывать да оружие ковать. Про доблесть поведал, про справедливость. Яхор'Даан научила лекарству, как шерсть плести, одежку ткать, съестное готовить и детей растить. Про доброту поведала, про любовь. С той поры и повелось: Илган'Даан – честь, Яхор'Даан – любовь. Воочию увидишь их в храме на соседнем холме. Байшаньский то храм.
- Баншанский? – Взбрыкнул ножками мальчонка, точно намереваясь соскочить с отцовских рук и помчаться. Морщинки собрались в уголках сумрачно-зеленых очей Вараша.
- Бабка моя была байшаньской принцессой. Родилась за Степью в горном краю, который не найти уже на картах. Царство Юань его поглотило. Принцесса защищала свои земли, но силы оказались неравны, потому ей пришлось бежать, и бежала она до тех пор, пока не очутилась в нашем княжестве. Мой дед на ней женился. Больно приглянулась умом, красой и твердостью духа и, дабы она не тосковала, повелел возвести на холме храм, а в детинце Лазурный Павильон. Там ты бывал, в храм же я тебя завтра свожу...
Вараш исполнил обещание. Храм, залегший сусальнопанцирной черепахой, отличался от стольных хором, Озёрного Терема и всего, что Эрхаану доводилось видеть, как зима отличается от лета. Возводили на славу мастера, скрупулёзно воплощая иноземные формы, чтобы забыла принцесса ужасы войны и тягостного перехода через Степь, чтобы представила, что всегда жила под крылом Тоичей, и мир воцарился на её израненной душе.
Обрели приют её малочисленные подданные, которым удалось спастись со своей правительницей. Нарекшись для удобства белогорцами, породнились с марошами, став неотъемлемой частью народа. Единого, ведь в краю, где чащи непроходимы, реки студены, зимы суровы, а лето коротко, долго не протянуть, коли раздувать вражду.
Но как бы ни впечатлил Эрхаана храм: его безукоризненно выметенный дворик, вымощенный плитами, соломенные веревочки разноцветных флажков, строй вращающихся молитвенных барабанов, пирамида крыши с венчающими её годзирами и двумя оленями по бокам от колеса о восьми спицах, узорчатые полосами глинобитные стены, невыносимо было мальчику находиться в нем. Невыносимо созерцать возвышенно-просветленные лики нефритовых Богов.
Муж держал меч, супруга – лотос. Дотошно были переданы одежды, всякая складочка. Сутры закольцовывались в мандолы, молящиеся монахи походили на красно-желтых мотыльков. Свежие цветы соседствовали с блюдцами подношений и курильницами, источающими ароматы мёда, гвоздики и мускатного ореха. Молитвенные полотенца, свесившись с балок, оглаживали прихожан по макушкам, а позолота опутывала даже толстые деревянные колонны, на верхушках которых прикорнули драконы.
Однако дурнота сдавила Эрхаану горло. Отчетливо представил он, каков нефрит, если провести по его закругленным срезам. Разговаривал камень с княжичем, но глас его был гласом теней из кошмара.
Кости под оболочкой мрамора. Кости в мертвой плоти живых кукол. У горы был секрет.
Выровнять дыхание, унять разбушевавшееся сердце. Мусолил Эрхаан кончик своего пояса, гоня пустоту, засевшую в кончиках пальцев, а стоило ему вернуться в детинец, он выпалил, отринув приличия:
- Не хочу в храм! – И спрятал свой стыд в подоле вышедшей им с Варашем навстречу Амааны. – Плохо там. Ужасно-преужасно плохо!
- Отчего плохо? – Изумился Вараш.
- Плохо! Смотрят. Страшно. Плохо.
- Боги всегда смотрят.
- Большие. Смотрят. Плохо!
Ободранный череп. Тьма проедала дыру в груди.
- Почему бы ему не молиться в божнице? – Нашлась Амаана, но и это ничего не исправило.
Время нарочно еле плелось! Вызвали топкое отвращение фигурки Богов – десятикратно уменьшенные подобия, увитые дымом. Образы почивших князей отрешенно созерцали былое на выбеленной стене.
- Хэхэ тебе тоже не по нраву? – Амаана вверила в руки сына самую старшую из них - мяд пухуця, и Эрхаан сложил губы трубочкой.
Неоспоримо приятней было наощупь дерево, заключившее в себя отпечаток жизни в отличие от камня, жизнью лишь притворяющегося.
- По нраву, - пробубнил мальчонка, а в уме сам собой прикинул, как и где стругнули, чтобы получилась хэхэ, и это знание что загнало иглы ему под ногти.
Поставил Эрхаан хэхэ на алтарь, вытер ладони о портки. Затравленный взгляд мглистых очей ошарашил Амаану.
- Ну будет тебе. Собирайся на прогулку и палку-конька не забудь. Я же проведаю твоего батюшку.
- А можно лук взять?
- Можно, - улыбнулась Амаана. Как Ми́нош – ставленник воеводы Яру́ша, взялся обучать мальчика, тот не упускал возможности поупражняться.
- И на псарню заглянем? - Тем временем Эрхаан позабыл волнения. На псарне, дай ему волю, возился бы сутками. Дед, Дохсун-тойон, подарил ему суку инасской породы. Хорошо Эрхаану было с собаками, понятно и шумно.
- Непременно.
- Об Эрхаане я задумался, - известил Вараш, стоило Амаане войти в думную палату, где он вершил дела государственные.
Писала, грамоты и берестяные книги лежали на столе, ещё больше их покоилось в поставцах. Стояли на столе и туесок ежевики с квасником, чтобы было чем правителю перекусить и горло смочить за неустанными трудами.
Опустившись боком на колени мужа, провела Амаана ладонью по его напряженным плечам.
- Недовольны вы им? – Уточнила мягко, и Вараш приник к её шее колючей щекой.
- Глупо серчать на малое дитя, но чего он перепугался в толк не возьму, - произнес, пока Амаана зарывалась пальцами в волосы на его затылке. Сжимая у корней, гладила-наглаживала. – Мне с детства в храме любо. Видно, то заслуга моей бабки. Умела она преподнести. Моя мать потому её не жаловала. Что от березовой рощи отвлекает.
- Но разве уже не едины марошские и белогорские Боги? – Подметила княгиня, отправив себе в рот ежевику, и, ощутив кивок мужа, ещё ягодку подцепила. Поднесла уже к сомкнутым устам Вараша. - Раз так, не следует ли, что без нужды Эрхаану кланяться в храме и божнице? В березовой роще ему привольней.
- Привольней, - мазнул Вараш по подушечкам женских пальцев. Раскушенная ягода разлилась на языке терпкой сладостью, а князь со вздохом принял правоту жены. - Я сам буду его учить по первости. Ты ж учи тому, чему инассы своих детей учат.
- Не думала, что позволите.
- Отчего? Во мне кровь двух народов, в наших детях будет кровь трех, - княгиня виновато отвела очи, но Вараш не принял её вину. Поддел подбородок супруги пальцами, в очи строго заглянул. – Даже если семя не даст восходы, ты всё равно моя. Не даруют Яхор'Даан с Шочын Ава кровных детей, Эрхаана наследником нареку.
- Даруют, - возразила Амаана. – Потому зовите меня вечерами. Я отрада ваша. Замерзнете без меня, ястреб мой, - от топазового взгляда с поволокой Вараш ухмыльнулся.
Провела супруга пальцами по его губам, но прежде чем поцеловать, прошептала:
- Сдается мне, прошлые воплощения в нашем сыне говорят. У нас верят, такие дети становятся шаманами. Помнят больше, чем другие.
- К добру это иль к худу? – Соприкоснулись Вараш с женой кончиками носов.
- Не ведаю. Зато ведаю, в кого наш мальчик будет перекидываться. Скоро, мой ястреб, на охоте вас не только я сопровождать буду, но и ещё один охотник.
Май. Марийское.
См примечания
Так называли крашенную пряжу