Дети Зимы: Волчонок

В Мастерской накатывало необычное чувство, словно тебе всё подвластно, словно ты и не ты вовсе, а кто-то иной, таящийся внутри, отчего так и подмывало встряхнуться, закричать, даруя этому кому-то голос, подпрыгнуть высоко-высоко, перемахнуть через собственную тень и обратиться птицей, пробить клювом стены-скорлупу и упорхнуть.

Точеные колонны подпирали сводчатый потолок. Мозаичные полотна запечатлели оленьи упряжки, странствующие по тундре, дрейфующие льдины и тюленей, залезающих на них от черно-белых китов. Длинные деревянные жилища, похожие на перевернутые ладьи, и корабли с драконьими головами. Курганы ханов с несметными богатствами, мохнатых лошадок и меднокожих всадников. Домовины на курьих ногах, царские палаты и монастыри, забравшиеся на отвесные утесы. Громоздкие махины замков, щурящиеся бойницами, и избушки, сбившиеся в кучку в окружении чащоб и тех, кто бродит там заложными покойничками.

Сад занимал основное пространство Мастерской. Деревья его были каменными, пусть и дотошно повторяли настоящие в мелочах – борозды коры, прожилки листьев, несовершенства сучков. Не стрекотали насекомые, такие же порождения камня. В птичьих горлах не родится звук, ведь их связки были породой, как и перья. Солнце восходило над этим мертвым царством, лишь когда посетитель приносил с собой пламя.

Камены были и звери. Малую часть из них создал Горко, бо́льшая принадлежала Гранко, его наставнику. Порожденные грезами или сошедшие с мозаик, они в отличие от птиц и насекомых, двигались. По крайней мере Горковы. Правда делали это неуклюже и медленно, порой застывая, словно забывшись, из-за чего казалось, что они отомрут только если на них не смотреть.

Гранковы звери были куда ловчее. Даже речь понимали, но наверняка Горко приукрасил для красного словца. Ему дай повод. Воронёнку было до слез жаль, что Гранковы звери нынче застыли, ведь их создатель покинул гору, а без него они были пусты. Камень да камень.

Первой мальчонка и Иволга наткнулись на Огневицу. Она частенько наведывалась в Мастерскую. Столько красок, сколько ей давали камни, она больше ниоткуда взять не могла, расшивая гобелены.

Новый гобелен на её коленях колыхался садом. Гранковы звери на нем обрели жизнь, птицы встали на крыло, бабочки вспорхнули с бутонов. Но хоть сад и очнулся, звуки его не коснулись.

Колдовство Огневицы имело предел, как и всякое иное, потому, дабы сгладить немоту сада, Огневица мурчала себе под нос песенку. Стоило Воронёнку боднуть Огневицу в коленку, она потрепала его по вихру макушки, и мальчонка поскакал дальше.

Пламенные шары образовывали перекрестки света. Любимый яшмовый кабанчик Воронёнка топтался в двух саженях от стола с инструментами, у которого затаилась Гранкова кошка – слово «пантера» было неизвестно в Детинце – высеченная из гематита.

Её гранатовые очи кровожадно вперились в кабанчика, тот же как нарочно выписывал перед ней круги, будто дразня, чтобы взревела пантера, пустилась за ним в погоню.

Горко стучал молоточком у мраморной глыбы. Смахнув предплечьем со лба влажные пряди, прекратил тесать камень.

- О, птенец! – Да указал на лик, над которым трудился. – Угадаешь кто?

- Огняша! – Воронёнку, забирающемуся на загривок пантеры, потребовалась одна попытка.

- Ладно получается, – похвалила Иволга, прежде чем поддаться к Горко и понизить голос, прикрывшись ладонью. – Позволение испросил?

- Ещё бы! – Буркнул юноша, тоже выставив сбоку от своего лица ладонь. - Я свое намеренье как на духу высказал, а она равнодушно ручкой повела, вся из себя барыня-государыня, не отвлекай, мол, будто я не ваять собираюсь, а с глупостью какой пристаю. Ишь, сыскалась госпожа.

Прыснула Иволга, опустилась преграда ладоней. Огневица к слову уже не пела, навострив уши. Эту лавку – ближайшую к мраморной глыбе, она нарочно выбрала, чтобы Горко её было хорошо видно.

Занимала бессловесная игра – притворяться, что не волновал взгляд юноши, столь вдумчивый, что сердце пускалось в пляс, и игла все пальцы искалывала, и что собственный взгляд нет-нет да не задерживался на гриве его кудрей, каре-зеленых очах, улыбчивых губах и шрамах ключиц. Закатанные рукава обнажали предплечья и дорожки вен. Пускай он и дурной, но наблюдать за ним, увлеченным делом, было сущим удовольствием.

Меж тем Иволга обошла мраморную глыбу.

- Почему передумал конька ваять? – Поинтересовалась, заложив руки за спину.

Коньком, которого Огневица обзывала сутулой собакой, юноша измазал полстены в углу их опочивальни. «Завешу», - заявила Огневица, не слушая, как Горко орал, что это не собака, и пусть ему оставят хоть один угол свободным от гобеленов, иначе он разрисует лавки и сундуки. «Придушу», - столь же невозмутимо заверила Огневица, отнимая у него уголь.

- Да мысль мне пришла, - почесал затылок Горко. – Сготовлю-ка горе нас каменных. Какая ей разница, из плоти или нет. Авось, это её ублажит, и она выпустит на ритуал, - мечтательная улыбка превратила из юноши в ребенка.

Трудился Гранко, не покладая рук, чтобы превзойти самого себя. Серьга червленого яхонта сверкала одержимостью в ухе, седая прядка затесалась в угольную копну. Хозяин мастерской, яшмоглазый призрак.

- Не боишься, что как у Гранко выйдет? – Иволга не была уверена, по нраву ли ей задумка. Слух ходил о Гранко, что однажды он оживил статую человека да затем разбил её в ужасе.

- Я не собираюсь вкладывать волшбу. Пусть гора сама оживляет, коли сочтет нужным. Вот здесь я буду, - обозначил Горко Вороненку. - Тут Иволга. И конечно ты, птенец. Куда мы без тебя.

***

У Воронёнка были свои ритуалы на «ночь». Расставить камушки в кружок вокруг жаровни, тщательно расчесать волосы, пересчитать полочки в палате, взбить подушку три раза, покрутить хрусталик на бечевке, чтобы блики озарили готовящихся ко сну Горко, Огневицу и Иволгу. Последняя являлась частью самых любимых ритуалов Воронёнка.

Он любил спать на её животе, заворачиваться в её одеяло, млеть от её материнских поцелуев. Он хотел быть частью Иволги и нежиться до скончания веков маленьким, беззаботным и счастливым.

Но время от времени его посещало предчувствие, что однажды это все закончится, и он останется в одиночестве.

Но время от времени его будил звук столь низкий, что не столько слышал Воронёнок, сколько ощущал, как нечто проникало в его кости, загущало кровь, а затем распадалось мученическим многоголосьем сотен и тысяч осколков. Спаянных и разбитых раз за разом, раз за разом.

Гора обретала облик в этом клёкоте. Сокращалась ледяная плоть, стенали тоннели, стучало сердце в Нижних Чертогах. Замирал Воронёнок, проснувшись.

Жаровня давно потухла, но свеча ещё потрескивала. Её всегда зажигали прежде чем улечься, ведь без неё ни зги не видать и будет чересчур жутко не понять по пробуждении - открыты твои глаза или всё ещё закрыты, есть ты или уже не существуешь.

Ночь в Детинце была относительна. Когда устал, тогда и спи, потому Детинец никогда не затихал полностью. Где-то обязательно кто-то да бодрствовал. Огневица и Горко тоже придерживались этого правила, но с появлением Воронёнка условились ложиться вместе, чтобы друг другу не мешать.

В отличие от Иволги и Огневицы, которые спали что мышки, Горко спал с широтой души, похрапывая, причмокивая, крутясь и расшипериваясь. Было отнюдь не в новинку по «утру» обнаружить вместо головы на его подушке ноги, или что он вовсе каким-то образом уполз со своего спального места к стене.

Этой «ночью» Горко спал столь же неугомонно. Было перевернулся в бесчисленный раз на левый бок, как случайно задел рукой сидящего Воронёнка.

- Ух! – Дернулся. – Ты чего? Напугал.

А Воронёнок зашептал, таращась сычонком:

- Слышишь?

Его вопрос озадачил Горко. Приподнявшись на локтях, поскреб юноша щетину подбородка и призадумался.

- Ты про гул? - Губы тронула снисходительная усмешка взрослого, поучающего глупое дитя, стоило Воронёнку кивнуть. - Гранко звал его Песней трапезы. Звуком, с которым гора пьет мысли.

- Чьи? – Подивился мальчонка, и его бездонные глазищи сделались ещё больше и чернильней.

- Какчьи? Наши. Твои, мои, всего Детинца, а в придачу Кышт-Кьяле, Акк-Кьяле и можетдаже Матери Зимы и всей округи. Нужно же из чего-то Чертоги возводить.