Дети Зимы: Волчонок

- Услышь нас, о, бог-сотворитель, Кугу Юмо!

- О, Мланде Ава.

- О, Кече Юмо.

- О, Кече Ава.

- О, Кодырче Юмо.

- О, Шочын Ава... - перечислял Богов люд, пока карт бил ножом по лезвию топора, очищая металлическим звоном души.

- Озарите посевы наши, дабы выросли они как лес высоки, как дуб толсты, как ива кустисты. Пусть по стеблю их проскачет белка, пробежит куница. Пусть восходы будут о тридцати кореньях, о тысяче зерен.

- О, Кугу Юмо... - вновь принялся поминать Богов люд.

Агавайрем справляли в конце ага тылзе, когда почва достаточно прогревалась, чтобы принять зерна. В кусото - молельной роще, накрывали выстеленные полотенцами столы, выставляли на них крашеные яйца, шаньгу, туару, овсяный кышал со сливочным маслом да коман мелна. Свекольный квас и ржаное пиво в ендовы наливали.

Окурил карт в предрассветной мути уток. Кровь их напоила костры, перья ощипали бабы, мясо закинули в котлы. Как сев завершится, рассядутся люди за столы, а как откушают, устроят состязания.

Красно-белые ленты развевались на березках. Более всего их было на Курек Кугузе – старой развесистой березе. Потускнели её очи. В ствол некогда вбили колышки, и обросли те наростами, отчего Курек Кугуза округлилась бабою.

- Пусть множится скотина наша. Пусть будет конь, чтоб землю пахать, корова, чтоб её доить. Пусть живется дружно нам с родней да соседями!

Участники сева все как подбор были ряжены в белое, простоволосы и босоноги. Карш в руках картова ученика Алекши вторил нестройному хору соловушкой.

- Услышь, о, бог-сотворитель, Кугу Юмо! Просим урожая хорошего, просим здоровья, прибавление семейства, мира и согласия!

Эрхаан прилежно вклинивался в многоголосье, а люд так и обваливал его в вязко-мажущих взглядах, что в чавкающей грязи, шушукаясь. Глядите-ка, кто пред князем. Мальчишка, впервые представленный народу, не родной, у леса отнятый. Исподлобья вона как зыркает зверенышем.

- Сглазит сев, - буркнула старуха в первом ряду, и проняло Эрхаана от неприязни её тона.

- Горюшко принесет, - поддакнула соседка. – Вьюжный он.

Шикнули на них - не дай, Киямат, князь услышит, что вы болтаете, хоть и болтовня ваша как нельзя верно выражает всеобщее мнение. Вараш, на их удачу, ничего не услышал. Зачерпнул из короба пригоршню зерен, отсыпал половину в ладони Эрхаану, вместе они кинули их во вспаханную землю.

Опять ужалили Эрхаана шепотки, иль то ему почудилось. «Вьюжный, Вьюжный, Вьюжный», - засело в голове, а солнечное копье пробило горизонт что росток оболочку. Разбрелась толпа по полю.

На протяжении всего дня Эрхаана преследовало склизкое, назойливо жужжавшее мухами ощущение собственной неправильности: и когда откушали они с отцом в роще, и когда поглазел мальчонка на скачки, и когда крашенное яичко в землю прикопал, и когда вернулся в детинец учить урок, и когда поупражнялся с Миношем, и когда встал посреди двора, возвращаясь с псарни, на которой не оказалось Зарянки – увели её с молодняком в Тайгу.

Неужели слуги и раньше так глазели, а Эрхаан не придавал тому значения? Словно цветы на лугу клонились они к друг другу, не сводя с мальчонки глаз, но вместо шелеста на их устах было «Вьюжный».

Дурнота накатила на мальчика.

Они смотрят. Они знают. Знают, что я сотворил!

Страх запустил когти ему под ребра.

Беги, щенок, не убежишь. Беги, щенок, догоню!

Убил. Я убил!

Ринулся Эрхаан, но тошнота скрутила его на подходах к гульбищу. Выкашляв её в траву, спрятался Эрхаан под сирень, уши заткнул, зажмурился и замычал, и мычал-мычал-мычал, создавая гул в своей голове, пока воздух не кончился в легких. Сделав вдох, не открывая глаз, снова замычать. Родной гул. Родная тьма.

Прочь. Прочь!

Сколько он так просидел, потеряв счет времени, скрючившись на корточках, он бы не определил. Ноги задеревенели к моменту, когда чье-то дыхание опалило висок.

- Зарянка! Заряночка! – Воскликнул Эрхаан, оказавшись нос к носу с собачьей мордой, а Зарянка навалилась на него коренастым телом, да, уронив на спину, зализалась, крутя пушистым хвостом.

Её широкая грудь была белой что лебединое перышко. На лбу горела полярная звезда. Обвив собаку за шею, зарылся мальчонка лицом в её черную шерсть.

- Зарянка, - прошептал с любовью и снова потерялся во времени.

Покидать убежище под сиренью страсть как не хотелось. Навсегда бы в нем спрятаться, но делать было нечего. Полежали, повздыхали, вставать пора. Матушка наверняка гадает, куда он запропастился.

Пришлось под причитания стрижей потрепать Зарянку меж ушей и увести её на псарню.

Однако «Вьюжный» въелось плевком, и с каждым часом Эрхаану становилось всё обидней. Он ведь ничего дурного не совершил!

Гром меж тем ворошил сумерки. Молнии озаряли лохматые тучи: Кюдырчо Юмо разъезжал на огненной колеснице и разил зло калеными стрелами.

- Кто такие Вьюжные? – Обратился Эрхаан к матери.

- Вьюжные? – Она не подала виду, что знает это слово. Помнит, как его произносила челядь.

- Меня так назвали утром.

- Кто?

- Люди, - поджав ноги, рылся мальчик в материнском ларце-теремке. Подцепив сережку королька, приложил к своему правому уху и погляделся в зеркальце, подражая матушке.

Серьга червлёного яхонта. Пасть змеиная.

Поежившись, убрал мальчик серьгу в выдвижной ящичек. Сегодня ему полагалось засыпать в одиночестве, и он принимал это со смесью гордости и беспокойства. Не впервой. Батюшка ждет матушку предаваться любви, и им нельзя досаждать.

- У «настоящих людей» нет такого слова, - произнесла Амаана, отложив гребень. - Верно они хотели отметить, что ты отдан Зимой. Знаешь ведь, что Дочь Хан-Кьяле мне тебя вверила?

Ещё бы он не знал. Эрхаан зазубрил эту историю, как только научился говорить, как и то, что где-то севернее возвышалась Куолас-хайа, а её хозяйка властвовала над многими землями, и были у неё Дочери и Сыновья, которые иногда приносили людям детей.

Слова матери, что он её боотур, пришли на ум. Что ему гром! Он не боится!

- Твой отец – князь рода Тоичей, поколениями правящего Она́рским княжеством. Твоя мать – княгиня, дочь Дохсун-тойона, который водит племя уу́с уж как двадцать зим. А ты – дитя от Хан-Кьяле, благость великая.

Наверняка Амаана нашла бы ещё ободряющих слов, если бы её не прервал стук. В щель приоткрывшейся двери просунулась служанка.

- Пора, х-хозяюшка, - выдавила, будто перед ней не княгиня, а рысь, изготовившаяся к прыжку, и зайти к ней что в яму сброситься.

Накинув на сорочку сребротканную рубаху, подпоясалась Амаана шнурком с перламутровыми бляшками.

- Спи, мой храбрец. Не думай о плохом, - проворковала, но вся смелость испарилась, как затихла материнская поступь.

Задув лучину, Эрхаан шмыгнул под одеяло. Что-то не сходилось в словах матушки. Толпа возникла перед внутренним взором – многоглазое и многорукое чудище, и внимание её было прело-пыльным. Не благо он для неё. На благо так не смотрят.

Я это сделал! Я!

Раскат грома раскололся многотонной глыбой. Заскулил Эрхаан. Толпа расползлась гнойными нарывами, разевая пасти, стирая людское. И вместо нового громового раската Эрхаан услышал цельный вой мертвых глоток, почувствовал на языке несуществующее лезвие кинжала и увидел глаза цвета талой воды и капели.

- Чтобы никому не разболтал.

Да погряз в своей-не своей памяти, как в прорубь угодил.

- Злые духи им овладели.

- Что за духи?

- Не видывал подобных, хозяин.

Будь воля Амааны, она обратилась бы к шаману родного племени, но его кочевая часть прибывала в княжество раз в три года, и последний раз состоялся в прошлом году.

- Внучок мой, - подбросил Дохсун-тойон Эрхаана к облакам, показывая его айыы Верхнего мира. – Расти большой и могучий, что гора всему хозяюшка!

Самолично отправиться с сыном на стоянку у Кигилях Тыа? Он не переживет дорогу. Ничего не оставалось княгине, кроме как довольствоваться сначала знахарем, после настоятелем храма – оба потерпели неудачу, а затем картом, этим похожим на стервятника стариком Яндаром, которого она не жаловала.

Яндар тоже не жаловал княгиню. Лишь при отце Вараша повелось привечать инассов. Люди Зимы, волшбы вязкой, недоброй, они не чинили вреда, да все равно были чужими. Куда более чужими чем байшани.

- Выдери их, шаман, - смерила Амаана старика неприязненным взором. – Отвары поставили помощника псаря на ноги, сына ж моего не сумели. Верно, духи, о которых ты молвишь, противятся. Прогони их!

Словно вняв голосу матери, Эрхаан захныкал. Парным молоком по сырым от пота простыням растекался, сгорая в лихорадке. Карт, однако, не спешил.

- Давно он у вас страшится темноты? – Обронил ленно, чем вогнал княгиню в ступор.

- Да, - произнесла она то ли вопросом, то ли утверждением.

- И страшится не как обыкновенно дети страшатся?

- Не мне судить. Я темноты не боялась, а других детей нет у меня, - предательский румянец выступил на скулах. Сощурились топазы в подозрении, уж не измывается ли старик.

Яндар же поглаживал горячий лоб мальчика, и воротило его от того, что словно черви копошилось под пальцами. Мерзость!

- Тогда не вопрос я задал.

Одно дело лечить простой народ, другое - связываться с Вьюжным.

«Вьюжный». Полузабытое слово трещало лютой стужей, в которой мир коченел граненным хрусталем – тронешь и разобьется, в мелкие куски иссечет.

Некогда и зимы не проходило, чтобы младенца в Тайгу не сносили. Всякому было известно, коли родилось у тебя дитя в темные месяцы, пожертвуй его Вувер Куве.

Вечно голодна ведьма-людоедка. Свирепеют ветра от её свиста. Летает она над деревнями, искры на крыши разбрасывает, безгубыми челюстями щелкает, молоко у коров в зловонную жижу превращает. Кличет разными голосами, сманивая с тропки да со двора.

Выйди, дружок. Выйди и сгинь, потому как вонзит в тебя зубы Вувер Кува, освежует и живьем сожрет.

Любы ей страдания, отчаянье и боль, но если найдет она дитя под лесной сенью, если полакомится нежным мясцом, то забудется сном, а там солнышко пригреет, и придется Вувер Куве ждать следующего года. Потому не кручинься, поднеси дитятко.

Легче было убедить, когда дитя нежеланное. Там не горевали. А коли любили... Утешались родители тем, что сыщут по весне косточки, прикопают в лесу, и их дитя отойдет к Чодра Водыжу.

Существовал и строгий запрет - услышишь в лесу детский плач, не смей забирать предназначенного Вувер Куве ребенка. Разгневается ведьма, проклянет дитя, и оно сгубит селение.

Но двадцать семь лет назад Вувер Кува уступила Матушке Зиме, и ныне полагалось возвращенных ею безропотно принимать. В вверенных Яндару землях подобного ещё не случалось, чтобы какое дитя вернулось, теперь же оно завелось, да не абы где, а в княжеском семействе.

Чем дольше размышлял карт, тем больше кривился как от тлетворного зловония. Зрело в нем стойкое предубеждение к Эрхаану.

Черняв мальчишка. Зима не выпила из него краски, значит, он подменыш Вувер Кувы! Но как растолковать княгине? Не поверит, дурная девка. Князь же обозлится, если её расстроить. Распустил он супругу. Бабы судачили, что она растит сына без служанок и нянек. Дикарка! Осадить бы её не словом, так грубой силой!

Но при взгляде на князя становилось ясно как божий день: Вараш не поколотит жену. Скорее кого удавит за дурное слово супротив неё оброненное, оттого старик не перечил ни порядкам, установившимся при отце Вараша, ни попустительству князя в отношении жены. Себе дороже. Раз княгиня пригрела мальчонку, что ж, судьба рассудит.

- Вознагражу тебя по совести, - посулил Вараш, приняв молчание карта за набивание цены, и старик скривился сильнее.

- Нам, картам, княжьи дары ни к чему. Схожу я за вашим сыном за кромку на Изнанку в его Исток и одолею хворь, но надобно спустить его в стряпную избу. Там печь жарче.

Челядь первой покинула избу – вот будет им добра для новых сплетен. Затем ушли князь с княгиней. Амаана напоследок поцеловала сына в закрытые веки и прошила Яндара взором что стрелой. Яндар на это не ответил.

Сколь угодно сверкай желтыми очами, зверица. Дольше тебя по свету хожу.

Пока Алекша окуривал избу полынью, старик похлопывал Эрхаана березовым веником, заговаривая:

- На Окияне-море камень стоит – всех камней отец. Возле камня древо о семи ветвей, на древе птица – железны клюв, булатны когти. Клюет птица семь сестер Лихорадок, когтями загребает, и не вырваться сестрам Лихорадкам во веки веков. Трясите Лихорадки березку, а мальчика не трогайте.

Споив медово-грушевый отвар, осыпал княжича пшеничным зерном и вручил Алекше веник с наказом:

- Сожги и обожди снаружи.

Наедине мальчонка стал казаться ещё более маленьким и жалобным, но Яндар к нему не потеплел. Заскользили узловатые пальцы по струнам карша, подыскивая, на какую Эрхаан дрогнет ресницами, и россыпь подходящих нот была пугающе велика, точно не один мальчик, а с десяток.

Свивал карт слова песни в нить, а нить – в реку, которая текла снизу вверх Древом во всякой душе, скрывая Исток. По сей реке погреб Яндар на лодочке, прежде пошатнувшись и мысленно свалившись спиной с лавки, тем самым нырнув через кромку в Изнанку. Тяжело ему греблось, противилось течение вторжению.

Противилось и нечто ещё. Булькнуло, как рухнув с высоты, ринулось навстречу. Не разглядеть, что за напасть, а напасть подхватила лодочку мраком, старика из неё как пробку выбила.

Не в лодочке он уже был, а в каменном мешке. Струны парили над ним белыми змейками, но их света недоставало, чтобы разогнать мрак, настолько он был плотный, впору ножом резать. Кто-то зашлепал босыми ступнями слева от карта. Фыркнул, принюхиваясь.

Зверь? Откуда он в детской душе?

Извлек Яндар меч из ножен, что появились на его поясе, как и нагайка. Сияние струн выхватило из мрака желтые клыки, выхватило подтачиваемую разложением плоть, выхватило вытекшие пузырями из глазниц очи того, кто не живой и не мертвец. Неведомая тварь прыгнула на Яндара, завизжав. Струны отразили взмах когтистой лапы, меч рассек пополам тощее тело.

Рухнула тварь бездыханной. Косая, кривая, что ребенок из соломы куколку крутил да накрутил невесть что. Одна рука была длинней другой, обе ноги - левыми, туловище детское, а таз напротив от подростка. В двух словах - пакость редкостная. Хотя от Вьюжного разве ожидалось иное?

С прытью юнца сорвался Яндар под неистовый бой струн в тоннели. В каменные мешки врывался, щербатые пасти тварей рубил. Катились отсеченные головы что яблоки с яблонек по осени, рассыпалась прахом плоть. В конце концов изошли все твари.

Меч как в болоте побывал: смердела смолистая кровь. Свист нагайки застрял в затхлом воздухе. Очутился старик в просторной пещере и счел бы её сердцем Истока, но вместо искры души в ней была одинокая люлька. Пустая, ветхая. На боку – полуистёршийся рисунок утки с горсткой землицы в клюве.

Не порядок. Где душа? А куда ни податься, стена преграждала путь. Пропали тоннели, пропали мешки-гробницы. Обойдя пещеру, принялся Яндар перебирать истлевающее в люльке тряпье, гадая над сокрытым в ней смыслом. Он ведь должен был быть, сей смысл.

Дыхание забелело облачками. Женское хихиканье проползло во мгле морионовой змейкой. Девичье хихиканье. Хихиканье детское. Заплясали они вокруг Яндара четырьмя размытыми образами, и накатил жар, какой бывает, когда морозит и колотит в болезни, будто кто по тебе топчется.

Крутанулся старик. В мгновенье ока развернулся пред ним бесконечный тоннель. Истошный вопль выскочил из его жерла тушей.

Врезалась она с размаха в струны и смяла их что нити, латаная-перелатаная, тлеющая искрой в перекроенной груди. Яндара следом отбросила и забралась в люльку – как только поместилась? Гаркнули невидимые женщина, девка и девочка, вторили им стены, пол, потолок, сама гора, сам мрак, что расколол меч, нагайку обтрепал.

Глотнул Яндар речной воды, вывалившийся из разнесенной в щепки лодочки. Чудом дно нащупал, и волна его вытолкнула. Судорожный вдох. Не в реке барахтался старик - в избе сидел. Пальцы левой руки кровили, в крови были лопнувшие струны.

Засипел карт. Перевел взор на мальчика и окостенел. Эрхаан пребывал в сознании. Уставился на старика и в его очах бесконечные тоннели вопили калечными судьбами.

Марийские гусли

Самоназвание инассов