Дети Зимы: Волчонок

- Кто такие Вьюжные? - Эрхаан не застал матери в опочивальне, зато застал новую служанку - Па́шаче, девчушку лет одиннадцати-двенадцати.

Юркая, конопатая, с волосами цвета сушеной календулы, она нравилась столь необъяснимо, что Эрхаан каждый день таскал ей ромашки. То на печь клал, то на стол, то на лавку, то на сундучок – куда-то, где Пашаче непременно на них наткнется. Прежде мальчик оставлял ей свои игрушки, свистульки, даже лук, но Пашаче на них не улыбалась как на ромашки.

Эрхаану нравилась Пашаче. Пашаче нравились ромашки.

- Знаешь, кто это? – Повторил княжич, насупившись, и для пущей грозности притопнул. - Скажи. Ты знаешь! Знаешь? – Заканючил уже с надеждой.

- Знаю, - щербинка меж резцов. Пашаче сдержалась, не рассмеялась. Мальчонка был ей всего по пояс, а экий сердитый. – И знаю, что вы Вьюжный.

- Тогда расскажи! Я матушке не выдам, что ты мне сказала. Честно-пречестно!

- А я дурного и не поведаю, - все ж хихикнула Пашаче, что колокольчик зазвенел. Глаза у неё были разномастные, один карий, второй голубой. – Вьюжными кличут тех, кого пожертвовали Зиме, да она их возвратила. Вы про Матушку Зиму-то слыхали?

- Слыхал! – Выпалил княжич до безобразия гордый собой. – Моя матушка её Хан-Кьяле кличет.

- Это оттого, что хозяюшка из инассов. Инассы в почете у Матушки Зимы. А про детей её знаете?

- Сыновья и дочери у Хан-Кьяле, Младшие - Акк-Кьяле, Старшие – Кышт-Кьяле. Они умеют ворожить, погоду и землю заговаривать, зверями править, чудеса творить и... и людям помогают, коли те их чтят! А коли не чтят, кара их постигнет!

- Всё так. Моя матушка ещё добавляла, что Вьюжные, отданные Зимой, становятся Младшими.

- Неужто?

- Да возьмет меня Киямат, ежели вру! Постигают они в Чал-курык разные премудрости, и Матушка Зима нарекает их Младшими. Все патыры из них. Вот Чоткар-патыр. Однажды зимой бедный охотник подобрал его в лесу и как сына воспитал. Рос Чоткар, рос не по дням, а по часам, и в четвертую зиму явилось за ним Старшее Дитя, на Чал-курык унесло, а как Чоткар вернулся, равному ему было не сыскать на всей марошской земле. Медведя мог голыми руками побороть, столетний дуб с корнями вырвать, а сосну в кулаке переломить. Стал он народу покровитель. А как степняки повадились деревни разорять, вступил с ними в бой Чоткар-патыр и сокрушил. С тех пор мирно живут мароши и никого не боятся.

- А боотур Мани тоже Вьюжный? Тоже Дитя Младшее?

- Не слыхала о нем, княжич, но раз он боотур, то силушкой немалой.

От счастья сердце в груди Эрхаана запрыгало кузнечиком. Запрыгал и мальчонка.

- Ты, Эрхаан – мой боотур.

Ах, матушка! Сразу и не разумел! Вот народ и завидовал! Вот и дичился!

- Я - боотур!

- Боотур, боотур, - подтвердила Пашаче. - Возмужаете, княжич, и защитником нашим станете. Несметной славой себя покроете...

Идым тылзе сменился шыжа тылзе, шыжа тылзе – кылме тылзе. Настал черед теле тылзе год подводить.

Притупился страх, досаждавший все эти годы, и Эрхаан приписал это себе в заслуги. Он ведь боотур. Страх ему неведом.

В храм и божницу наведывался, резьбой по дереву увлекся. Выпросив у Миноша ножичек, застругал столь умело, будто промышлял этим десятилетиями. Принес матушке лошадку из липки похвалиться, и когда матушка принялась его нежить, произнес на мазовском:

- Калэ́нка, - и это слово всколыхнуло чувство, поначалу показавшееся полным счастья да затем обретшее привкус заплесневелой тоски.

Забрав лошадку у матери, поставил её мальчик к хэхэ и буркнул понуро:

– Надоело, - и больше к брусочкам не притронулся, забросив и храм, и божницу. На всякий случай Амаана вплела в волосы сына ещё «ноготки».

Князь объяснил себе перемены в сыне тем, что тот взрослеет. Непоседливый и рассудительный, во всем старался преуспеть. К иноземным языкам и наукам немалую тягу имел, в седле крепко держался, из лука сносно стрелял. Для меча был мелковат, но годика два минет, и деревянный придется ему в пору.

Один карт ничему не удивлялся, захаживая в детинец справиться о здоровье княжеской четы и княжича, которому всякие месяц-два повязывал на шею красную шерстяную ниточку взамен предыдущей, что успевала замусолиться.

Эрхаан не помнил случившегося во время его болезни, потому не понимал, отчего карт столь пристально заглядывает ему в лицо. А карт убеждался, что не померкла искра в мглистых очах - словно звезда на дно колодца завалилась.

Сомнения терзали Яндара. Не почудилось ли тогда отсутствие души? Вон она, огонек тусклый, но огонек, да и слыхано ли, чтобы человек существовал без души? Но что за латаное-перелатаное залезло в люльку? Кто таков страхолюд с сорванным лицом?

Пурга заметала что веником. Взбитая перина облаков – молоко и ежевика.

Эрхаан смотрел на небо, как просыпался. Смотрел перед тем, как почивать. Представлял встречу с владычицей севера, Чертоги её изменчивые-переменчивые, с пламенными потолками, каменным садом и слугами...

Тут Эрхаан запинался о прохватывающий его озноб и переходил к тому, как примутся его обучать, как будет у него всё получаться, как он вернется в дом родной, и матушка расцелует его, приговаривая: «Мой Эрхаан, мой боотур», а отец громыхнет: «Мой сын!», и все-все начнут его превозносить, и никто пренебрежительно не глянет.

Ах, скорее бы!

Жевал губы Эрхаан в нетерпении.

Когда? Когда он станет героем?

Наступила заветная ночь, исполнился княжичу четвертый год. Проснувшись, Эрхаан по первости не сообразил, где он. Дымка сна витала на изнанке его век тоннелем, столь тихим, что во сне казалось, будто мальчик струился бесплотным призраком, а под его ногами угольная пустота вязала узлы гигантскими змеиными тушами.

Проморгавшись, Эрхаан обнаружил, что как нет Змеев, так нет и матушки. Ветер зазывал потусторонним звоном за слюдяными окнами. Осознал мальчик, словно кто ему шепнул – пора. Нутро скрутилось жгутом и дернуло как за цепь, к грудине прикованную.

Корми меня. Корми меня, гора. Корми меня, милая мать.

Надев кафтан и шубу, наспех подпоясался мальчик, в сапожки попал со второго раза. Выскочив на гульбище, обратился в слух– голос матушки доносился с крыльца. Сердце застряло в глотке. Холод нещадно щипал за нос и уши – забыл Эрхаан шапку, но возвращаться за ней не стал.

Преодолев верхний пролет крыльца, юркнул за столбик, потому как матушка была не одна. Незнакомка, рослая и величавая, ступала к ней по сугробам столь плавно будто парила.

Её бесстрастный лик сиял матовой маской, коса – белым златом, глаза – речным льдом, колты – жгучими звездами. Саженные по бели жемчуг и кварц покрывали высокий венец, платье обтекало стать молочной дымкой, скорлупки-броши скрепляли стеклянные бусы, а серпы, подвешенные к поясу, покачивались по одному с каждого бедра. Несла незнакомка в руках сверток.

Кышт-Кьяле! Ничуть не похожа на описания матушки, но вот она, во плоти!

Преодолев нижний пролет, прошмыгнул Эрхаан под боком матери. Амаана не успела поймать его за ворот - схватила пустоту, вонзилась вскриком:

- Эрхаан!

Но он не обернулся. Преодолев сугробы, неуклюже поклонился льдистым очам.

- Приветствую тебя, дочь Матушки Зимы! Приветствую я, Эрхаан, сын князя Вараша из рода Тоичей и княгини Амааны, дочери Дохсун-тойона, тобой некогда княжеской чете врученный, – выпалил как на духу и замолк, робко глядя на Кышт-Кьяле в надежде на похвалу.

Колыхнулись рукава крыльями сипухи. Равнодушно обошла Кышт-Кьяле мальчика, и мир для него скукожился, забился комом под нижние ребра.

Поклон ей не понравился. Бестолочь! Как умудрился ошибиться в сущей мелочи! Иль она хочет потолковать с матушкой?

Голова опухла от зароившихся мыслей, жалящих паникой до подступивших слез.

- Простите его, Ингерда, - донеслись до Эрхаана слова Амааны. Ингерда? Не Ваерга?

Ингерда пропустила извинения мимо ушей и протянула Амаане сверток, из которого вдруг высунулась младенческая ручка. Заныло у Эрхаана под яремной впадинкой в разверзшейся ревности, ведь матушка расцвела в нежности, которая доселе принадлежала только ему.

- Это мой брат - Аксар, - низкий голос Ингерды сочетался с её обликом, как если бы синица замычала козодоем. В уголках тонких губ поселилась полуулыбка, предназначенная младенцу. Младенцу, не окоченевшему Эрхаану, который часто-часто задышал от происходящей несправедливости. – Расти его, а на четвертую зиму я заберу его в Чертоги.

Эрхаан не поверил своим ушам. Не поверил, глядя на сверток поганый, пискнувший что мышь. Зубы стиснул, кулаки сжал, но улыбку удержал, выжидая, когда Кышт-Кьяле отодвинется от княгини, чтобы выкрикнуть:

- Готов я, Дочь Матушки Зимы! Не подведу!

- К чему готов? – Спросила та надменно, щелчком серебряных когтей предостерегая княгиню от вмешательства.

- Отправиться на гору, - улыбка, которую он столь упорно нес, раскроила в кровавое месиво, потому как Кышт-Кьяле скривило. Слышала Дочь Зимы заключенное в мальчике и знала, откуда оно взялось да по чьей вине.

- На кой ты мне?

- Но принесли ж меня. Дочь Зимова. Ваерга, - от её тона Эрхаан растерялся, залепетал, ведь вовсе не так себе всё представлял. При упоминании Ваерги губы Ингерды стянулись в линию, твердую гранитом.

- Помилуйте, - вступилась Амаана, не заметив потянувшихся к серпу когтей. Её напугало выражение лица Кышт-Кьяле, которое как трещина разбила. Однако Ингерду отрезвила не княгиня. Её отрезвил захныкавший Аксар.

- Не мой ты, - зашипела Ингерда побелевшему Эрхаану, который в отличие от матери всё заметил. - Вовсе ничей, существовать не должный. Человечек, на ворожбу пустой, для Хан-Кьяле негодный, подкинутый в княжий род, дабы мне досадить. Не смей попадаться мне на глаза, иначе удавлю.

Открыл Эрхаан рот. Закрыл. Как рыба, выброшенная на берег. И наперекор всему шагнул к Ингерде, не оставляя надежды, но хлестнул его ветер, поднявшийся от взмаха крапчато-бежевых рукавов, скребнул снежинками.

Стоило Кышт-Кьяле взмыть сипухой, княгиня кинулась к Эрхаану, но тот шарахнулся. Скользнув волчьим взглядом по свертку, по матери, бросился вверх по крыльцу. Потеряться в хоромах, забиться в угол и выпустить боль беззвучным криком, расслаиваясь и сшиваясь в бесконечной пытке.

Корми меня. Корми меня, гора. Корми меня, милая мать. Запихивай в глотку, наполняй до краев. Потому что тогда я смогу быть хоть кем-то...

«Седая гора» - мароши так зовут Куолас-хайа.

Сентябрь. Марийское.

«Конёк», польское. В данном сеттинге на языке Мазовского господарства.