Пролог
Искры в небе вьются призрачных огней,
Ветер рвёт на части сизый лик теней,
Сбиты стопы камнем, нет пути назад.
Холод мира мёртвых в их живых глазах.
Но бредут устало тени в полутьме
К бездне шаг за шагом в гулкой тишине.
Час ночной наступит и померкнет свет,
Обратится пламя скорбью прошлых лет.
Через тьмы мгновение полыхнёт сильней,
Принимая жертву тающих теней.
И бредут устало тени в полутьме
К бездне шаг за шагом в гулкой тишине.
И бредут устало боги в полутьме
К бездне шаг за шагом в гулкой тишине.
Тринадцатого дня в месяц волчьей луны случилась Смерть. Одна сестра позавидовала другой, и по её тайному приказу младенцу перекрыли дыхание. Свечи над ним погасли, лик его посинел.
Ничего не осталось второй сестре как снести младенца в недра горы. Ему предсказали стать её судьбоносным творением, да он не станет. По крайней мере, не станет ЕЁ творением.
На боку люльки неизвестный мастер запечатлел уточку с щепотью земли в клюве, но глубокие борозды исполосовали и её, и щепоть, и весь бок люльки.
Бе́лух помнил, кем был, и кого сгубил. Белух скреб люльку в попытке вернуть утраченное. Он тоже скорбел, как и та, что внесла младенца, та, что увидела Белуха и узнала его.
А младенец окончательно затух в её руках. А Белух окончательно затух, когда златые когти впились в его покромсанную душу и вырвали из латанной плоти, что сорную траву из земли. В придачу зачерпнули волшбу из горы, да заключили всё в младенца как в сосуд.
Тринадцатого дня в месяц волчьей луны случилась Жизнь, которой не должно было случиться.
Пролог
Замок удельного князя Владислава Влашкого из Ровы висел на краю утеса горбатой тенью и хищно выискивал щелками-оконцами, кого бы умыкнуть. Умыкать ему было откуда. Деревеньки жались к нему что овцы к своему пастуху, не подозревая, что их пастух на деле волк. Волк, уверовавший в исцеляющие свойства крови. На пороге смерти ведь только слепая вера и остается.
Замок, сложенный из черного камня, являл собой печальное и меж тем гнетущее зрелище. Нагромождение башен и стен, он крошился от давности своих лет, словно зуб старика, и был поистине уродлив, как был уродлив и князь, страдающий от любовной чумы. От неё же он облысел, покрылся неисчислимым количеством язв и бородавчатых наростов, а в довершении стремительно терял рассудок. Весьма иронично, что чума звалась любовной, ведь в случае князя породила её отнюдь не любовь.
Полгода назад Владислава отвергла ведьма, и он посчитал, что надругаться над строптивицей будет справедливым возмещением для его уязвленной гордости, а ведьме послужит уроком. Уроком, однако, послужило князю, потому как он не учел, что ведьма, ещё дыша после зверств, которым он её подверг, раскроит свою душу для проклятья. Теперь проклятье убивало князя куда медленней и мучительней, чем он убивал ведьму.
Лютта в своей деревеньке слыл прежде малахольным, а после безумцем, потому как лишь безумец повадится таскать мертвецов из могил и копаться в их нутре с той же скрупулёзностью, с какой изучал нутро птичек и разномастной живности.
Встреча Лютты и князя была прозаична. Первого жгли на костре односельчане, поймавшие за богомерзкими занятиями, второй направлялся к своему замку. Зачином послужил визг Лютты, чьи пятки объедало пламя: «Во смерти восстану! Смертию стану!».
И если в тот миг односельчане условились, что обугленному телу они опосля отсекут голову и упрут носом во дно могилы, а в грудь для верности вобьют осиновый кол, то князь рассудил, что такой человек ему не помешает, тем паче от простых лекарей нет толку.
Выволокли Лютту из костра, поселили в замке. С односельчанами он продолжил видеться, когда те стали попадать к нему в катакомбы служить во благо темной науке и отсрочивать закат князя. Но если интересы Владислава ограничивались сугубо его собственным здоровьем, то мужчина, чьи зрачки – зеленца, однажды заявившийся на порог замка, решительно отличался ото всех, с кем Лютта когда-либо сталкивался.
О своем прошлом мужчина не обмолвился, зато приволок труп. Свежий. Подарочком. Подарочек Лютту подкупил, как и последовавшие за тем мягкие что волчья поступь расспросы о людском нутре и его прижизненной и посмертной сути.
Прежде чем сделать Лютте весьма необычное предложение, мужчина провел с ним бок о бок четыре месяца, потворствуя во всех начинаниях и даже обучив грамоте, а имеющиеся разрозненные изыскания кропотливо сведя в анатомический сборник. Истинно страждущий человек! Оттого Лютта согласился, хотя возможно согласился он совершенно по иной причине.
В первый день месяца инея луна затмения догнала солнце, и мир накрыл кромешный мрак.
Мужчина отказался от макового молока. Объяснив, как действовать, и воткнув по периметру стола для дыбы двенадцать ножей, среди которых был его личный кинжал аларской стали, снял с себя рубаху и улегся на живот.
Далось это ему тяжело. Обнажилась вся кривизна тела. Не мог мужчина прильнуть к столу плашмя – одно плечо торчало вверх острым углом, другое провалилось вперед, а таз перекосило так, что левое колено беспомощно скребло по столешнице, не в силах распрямиться. Он стал абсолютно беззащитным, как выброшенная на берег огромная рыба с перебитым хребтом или сломанная шарнирная кукла – ни одной прямой линии.
Когда Лютта привязал его руки и ноги к валам и чуть натянул веревки, мужчина, взвыв, впился зубами в тряпицу, которую себе повязал, чтобы ненароком не прикусить язык.
- Почто отказался от маковки. Больно ж будет, - тонкоголосо посетовал Лютта. Взгромоздившись на стол – у него это тоже отняло немало усилий, ведь при всей неестественной крепости он был от рождения горбат, что тоже в некотором смысле роднило его с замком Владислава – Лютта взялся за лезвие.
Сталь глубоко мазнула меж лопаток. Кровь потекла струйками, защекотала ребра. Дергались руки и ноги мужчины, но ремни надежно держали, пока он жмурился, прерывисто дыша, а лезвие ювелирно отделяло его кожу от мышц. Чего было не отнять у Лютты, так это его навыков обращения с острыми предметами.
Ловко сняв пласт кожи, он вывернул её наизнанку и аж взвизгнул - на обратной стороне щетинилась черная шкура.
- Знал! Знал, что ты волкодлак, сукин сын! – Радовался Лютта так, будто открыл секрет бессмертия, прежде чем приняться отскребать уже шкуру от кожи.
Его колени марались в крови, которая собралась под содрогающимся животом мужчины. Тень крючилась на стене, пока не зашлась надрывным воплем, когда Лютта, крепко ухватив мокрую шкуру, потянул её на себя. Потянулась не только шкура – выгнулся и мужчина.
Он не собирался кричать, он собирался терпеть, но ему словно выкорчевывали позвоночник, а подобного он снести не мог. Не второй раз в своей жизни. К его облегчению шкура вдруг с треском порвалась, и Лютта скатился кубарем со стола.
Но боль осталась. Как расплавленного железа налили. Мужчина стойко держался за свое ускользающее сознание, и когда Лютта снова залез на стол, и когда пришил обратно кожу и наложил мазь, но, когда дошло до повязок, мужчина провалился в забытье без образов и главное без боли. А забытье пожевало его, пожевало да выплюнуло.
Открыв глаза, мужчина обнаружил, что он развязан, перевернут на бок для удобства и даже – что за трогательная забота, накрыт покрывалом. Покрывало правда воняло прелой соломой и мочой, но что важнее под щекой мужчины была свернута подушкой шкура, ещё не просохшая, пахнущая мускусно-кроваво.
- Я оторвал кусочек, а она бац и вся стала, - развел руками Лютта, прежде чем его пальцы нервно забегали по валу дыбы, как забегали и его глазки по кое-как поднявшемуся мужчине. Область между лопаток всё ещё горела огнем, горели огнем все мышцы. – Неужто я снял с тебя проклятье?
- Нет. Ты его мне дал.
Через седмицу Лютта пропал без вести. Пропал и мужчина, чьи зрачки мерцали зеленцой.
Блуждающие Огни – Северная сказка
Ноябрь по народному календарю Румынии.