Рябиновая ветвь

ПЕРВОЕ, что кольнуло мою душу после возвращения – не страх в глазах односельчан, нет. Это была тишина. Тишина на погосте, куда я отправилась сразу, едва ноги обрели былую силу после долгой дремоты. С того момента, когда была я здесь в последний раз, прибавилось домовин знатно. Вымирает деревня. Было бы также, коль мы с матушкой остались живы? Пустое это дело — гадать, никто не знает где тропка жизни петлять начнет, а где выровнится.

Здесь, среди покосившихся надгробий и заросших травой холмиков, я надеялась найти утешение, почувствовать хоть какую-то связь с прошлой жизнью. Поодаль от всех остальных было ещё две могилы. Как сначала показалось мне — безымянные, но стоило подойти ближе, как всё понятно стало.
Местные схоронили. Видимо, услышали они, что стряслось. Может и воины сами похвастали. Ведьм не предают огню, порченными считают. Нет для нас новой жизни, но теперь будто бы есть, раз я здесь стою. Да можно ли это жизнью считать? Как ни погляди — мёртвая я.

Все остальные домовины здесь — прах, да богатства при жизни нажитые, от того и холмики неровные. И только наши с матушкой ямы полные телами.
Хоть не бросили гнить на растерзание диким зверям, но и на общем погосте нам с матушкой места не нашлось. Могилы наши запущены и забыты. Дерево не окуренное смолами от гниения почернело от времени, имя, наспех вырезанное чьей-то рукой, едва проглядывалось сквозь грязь и время.

Присев на холодную землю, я закрыла лицо руками, пытаясь унять дрожь. В этот миг ко мне тихо подошла старуха – согбенная, сморщенная, похожая на сухой гриб в старой части леса, куда никто не ходит. Её я не узнала, но женщина заговорила сама, и голос её был полон горечи и жалости:

— Ты ли это, Сияночка? Вернулась-таки... Двадцать лет прошло, как Марушка твою матушку и тебя к себе прибрала. Двадцать зимок земля её греет...

Слова старухи, словно удары кнута, обжигали сознание. Двадцать лет? Неужели этот провал, эта черная бездна моей памяти – целая жизнь? Я резко подняла голову, вглядываясь в лицо старухи, ища в нем признаки обмана корыстного, но увидела лишь печаль и сочувствие.

Двадцать лет...
Двадцать лет под темной сенью Мары, двадцать лет в объятиях небытия – срок немалый даже для камня, что точит вода. Я сама не сразу вспомнила свет солнца, тепло живой руки, запах свежеиспеченного хлеба. Теперь же я ступала по знакомой до боли деревне. Видение, вернувшееся из Навьих краев.

Избы, что прежде казались большими и приветливыми, съежились, потускнели под гнетом времени. За покосившимися плетнями не шевелились более знакомые с детства травы. Даже потускневшие ленты, что девушки завязывают на оградках по весне, казалось, сторонились меня, шелестя с опаской под ветром.

Лица... Я ловила на себе пугливые взгляды, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. Старые бабки, некогда молодые и судачившие у колодца, прятались за воротами, чураясь украдкой. Мужики отводили глаза, сплевывали под ноги.

«Ведьма... Дочь ведьмы...»— беззвучно шептали их губы, и эти шепотки были громче любого грома.

Большую часть жизни меня, как и мать, боялись и чурались. За дар целительства, за знание трав и умение унимать боль прозвали ведьмами. И даже смерть не смогла стереть этого клейма. Я почувствовала горечь от слова на языке, но не обиду. Мара очистила мою душу от почти всех явьих чувств, оставив лишь ледяную пустоту и пылающую жажду мести. Я вернулась, чтобы отдать долг. Долг Маре и... себе.

Тропой незнакомой теперь иду по лесу, не узнать его почти, но тишина с моим приходом наступила, как тогда в злополучный день моей кончины. Как будто чуют звери лесные меня, прячутся по норам да оврагам, носа не показывают.
Тяжелые думы меня посещали среди хвойного пролеска. Кабы не успею? Как до князя мне добраться?
Так и брела я, не разбирая пути. Горечь, жгучая и холодная, заполняла меня изнутри, вытесняя даже подарок Мары — равнодушие к миру живых. Внезапно на моем пути возник вороной конь. Поднялся он на дыбы и заржал, стремясь седока сбросить и в меня копытом попасть.
— Стой же ты, Бурьян! Стой кому говорят?!
Отскочив назад, я оступилась. Слетела накидка с головы. Тщетно попыталась укрыться обратно. Смотрел наездник прямо на меня. Высокий и статный молодец, явно не из робкого десятка.
Усмирив коня, не отвел глаз, не попятился, увидев мои посеребренные смертью пряди, не побледнел от взгляда белых, как лунный камень, глаз. Улыбка мелькнула в уголках его губ, дерзкая и открытая.

«Словно не меня видит, а лебедушку белокрылую», — с горечью подумала я.

— Здравствуй, девица, — голос его звучал звонко, разгоняя туман печали.
Я отвела взгляд.
— Не припомню, чтобы такая заморская краса в наших краях водилась.

Краса... Я чуть не усмехнулась вслух. Разве может мёртвая быть красивой? Но молодец, казалось, не замечал ни бледности моей кожи, ни холода, исходящего от меня. Он смотрел на меня с нескрываемым интересом, и взгляд его, теплый и живой, зажигал в душе моей странное, давно забытое чувство.
Улыбнулась я ему в ответ, побоявшись, что выглядит, как оскал со стороны, прикрыла ладонью рот.
— Не прячь улыбки, — горячие пальцы легли на мою холодную ладонь.
От неожиданности я вздрогнула, как от ожога. Тепло его кожи было чужим, живым и почти болезненным.

— Не бойся меня, — продолжил молодец, не сводя с меня глаз. — Вижу, беда тебя настигла, а я не из тех, кто на слабого руку поднимет.

Он будто видел. Видел сквозь пелену Мары, сквозь завесу смерти, которой пропитались мои волосы и кожа. От его слов холодная пустота внутри сжалась, уступая место непонятной тревоге.

— Кто ты? — прохрипела я, с трудом разжимая внезапно заиндевевшие, губы.

— Ярослав, — ответил он, не спеша убирать руку. — А ты, красавица, не представилась.

Его прикосновение жгло, но я не торопилась убирать его ладонь. В этом теплом плену было что-то пугающее и в то же время притягательное. Появилось чувство, что он мог бы вытянуть меня обратно из ледяных объятий Нави.

— Сияна, — прошептала я, впервые за долгие годы произнося своё имя.

— Сияна, — повторил он, и улыбка его стала шире. — Прекрасное имя. Откуда путь держишь и куда, может подсоблю в дороге?

Неужто не замечал он того, что вокруг меня мертвая сила скопилась? Не замечал и взгляда моего? Или не каждому дано увидеть? Как понять?
— В княжество путь держу, дело к князю у меня есть, — проговорила я, следя, чтобы голос не дрогнул.
Ярослав все еще держал мою ладонь в своей, и я, поддавшись внезапному порыву, коснулась его руки. Нежные, почти невесомые касания всегда были моим инструментом — инструментом врачевания, инструментом утешения, инструментом толкования. Как учила матушка: открыть сердце, заглянуть глубже, переплести нити судьбы. Но на этот раз прикосновение отозвалось во мне леденящим кровь ужасом.

Сквозь тепло его кожи, сквозь биение живой крови я ощутила хладное дыхание Мары. Оно вилось вокруг Ярослава хищным зверем, выбирающий момент для смертельного прыжка. Тень скорой гибели, густая и липкая, окутывала его, но вот разладица — саму нить смерти, временной промежуток, увидеть я не могла.

Сердце, двадцать лет дремавшее в ледяной темнице, сжалось от боли. Не за себя — за него, смелого, живого, не испугавшегося мертвенной ауры. Пожить толком не успел, немногим старше меня приходится. Впервые после возвращения я почувствовала не только холод Мары, но и жар живого человека. И поняла, что не хочу отчего-то отпускать это тепло, не хочу отдавать его проклятию, тяготевшему над ним. Но видно, что каждого, кто приблизится ко мне — участь ждет незавидная.
А мне совсем нельзя с пути сворачивать, выполню, что должно и упокоиться с миром смогу.
Лес вокруг замер, как обычно бывает в преддверии грозы. Но какая гроза зимой? Воздух сгустился, стал вязким и липким, пахнущим гнилью и чем-то ещё, зловещим, неприятным и бросающим в дрожь. И в этой давящей тишине раздался крик. Нечеловеческий, полный дикой боли и голодной ярости, он прорезал тишину, заставляя кровь стынуть в жилах.

Конь Ярослава, вороной жеребец, затанцевал на месте, встревоженно фыркая. Чуткие животные, в отличие от людей, всегда ощущали приближение нечисти.

— Упырь! — прошептала я, и в голосе против моей воли прозвучал страх. Живя в отдалении от деревни, нам с матушкой нередко приходилось нечисть усмирять, но чтобы настолько злое создание усмирить двух человек мало. Пусть я и ведьма, но Ярослав-то человек.

Ярослав, не теряя ни секунды, оттолкнул меня за себя. Клинок с мелодичным звоном вылетел из ножен. В отблеске серебряного металла я заметила, как изменилось его лицо: исчезла легкая улыбка, глаза сузились, стали похожи на глаза бывалого воина, не раз смотревшего в лицо смерти.

В тот же миг вороной жеребец, не выдержав напряжения, с диким ржанием рванул прочь, ломая кусты и ветки. Ярослав даже не посмотрел в сторону сбежавшего коня. Он стоял неподвижно, как в землю вкопанный, наблюдая за тем, как из лесной чащи к ним неумолимо приближается опасность.

Тварь выскочила из-за деревьев так же стремительно, как молния бьет в землю. Кожа её, гнилостно-зелёная, обтягивала кости, гнилым полотняным платьем, а из разорванного рта, наполненного острыми, как иглы, клыками, стекала густая, черная слюна. В тусклом свете, заходящего солнца, горели нечеловеческой яростью глаза — красные раскалённые угли.

Ярослав, не дрогнув, встретил упыря. Клинок его, верно, заговоренный против всякой нечисти, вспыхнул в воздухе серебряной молнией. Упырь зашипел, отпрянув на шаг, но не остановился. Он бросился на Ярослава, целя когтистой лапой прямо в горло, там где пульсировала жизнь.

Я несмотря на сковывающий ужас, поняла — не смогу оставаться в стороне. Не сейчас, когда рядом со мной, сражается тот, кого я едва знала, но кто уже успел затронуть ледяное озеро моей души. Чувствовала я, что надо так, а почему не знала.

Собрав вокруг себя силу Мары, холодную и безжалостную, я прошептала древние слова заговора, ещё с матушкой разученные. Воздух вокруг меня задрожал, пространство исказилось, как тонкий лёд под тяжестью ноги. В тот же миг корни деревьев ожили, вырвались из земли и снега, сплетаясь в узловатые плети. Одна из них устремилась к упырю, сбив его с ног. Тварь заревела от злости, пытаясь вырваться из ловушки, но я уже направляла новую волну силы.
Опутанный корнями, упырь выл, клацая зубами. Подойдя ближе, уже без опасения, я присела рядом с ним.
Ладонью провела над полуразложившейся головой, пытаясь выцепить из пространства последнюю нить связывающее это тело с миром яви. Дернув на себя, почувствовала, как обожгла невидимая нить мою руку и оборвалась. Упырь перестав трепыхаться, обмяк, клацнув челюстью в последний раз.
— Не преемницу ли Мары Триединой я повстречал в лесу? Нити жизни видеть можешь и не только?

— Коль и её, какая разница теперь? — я встала, обернувшись на пораженного Ярослава.