Рябиновая ветвь

ЗАМЕРЗШИМИ руками, пытаясь вызволить себя из ледяного плена, разгребаю сугроб, обламывая ногти и царапая пальцы об острые льдинки. В голове шумит поток неясных мыслей, а в груди жжёт, как от медовухи. Судорожно вдыхаю остатки воздуха и почти сдаюсь, как вдруг рука пробивает корку льда, и я вываливаюсь наружу.
Бегло осматриваюсь. Я дома. Вот только дома больше нет, полуразрушенное пепелище, покрытое снегом. Куда ни глянь — белым бело. Должно быть, уже настал ледостав.
Зябко поёжившись, попыталась найти что-то, что может меня согреть. Разбитое зеркало висело на стене, и я старалась не смотреться в него. Но то, что я мельком увидела мне не понравилось. Седая почти полностью голова и глаза, потерявшие цвет. Прежде были зелеными, как первые побеги по весне, а теперь белые, точно снег, что меня окружает. Застопорившись на мгновение, поняла, что не мерзну более. А изо рта не вырывается облачко пара.
Подношу бледную руку к лицу, рассматривая хитросплетения серо-голубых вен, сквозь почти прозрачную кожу. Задерживаю дыхание и зажимаю уши руками, но слышу только тишину.
Сердце. Оно не бьётся. И отсутствие воздуха меня не колышет, потому что я не дышу...
Повинуясь чьему-то жестокому приказу в мою голову врываются видения, одно хуже другого, смерть оседает горьким привкусом на языке, заставляя закашляться, пытаться сплюнуть. Люди, которые на волоске от гибели, скоро должны упасть в объятия Мары... не без моей помощи.
Дым от погребального костра, как наяву, щиплет глаза, но не затмевает жутких картин: вот крестьянин, на которого в чаще нападает разъяренный вепрь, снег окрашивается алым, внутренности мужчины из разорванной брюшины складываются в отвратительный узор... вот купец, падающий с обрыва, увлеченный жадностью к спрятанному кладу...
Каждая скорая смерть – пульсация боли где-то в груди, там, где еще теплились остатки былой жизни.
Души, запутавшиеся в сетях Мары, подобно испуганным птицам, бились о стены моего сознания. Такова цена за отмщение, сбор душ, залог жизни взаймы, которой щедро наделила меня богиня смерти.

— Терпи, дитя мое, — шептал голос Мары в воцарившейся темноте, сладкий, как перезрелая малина, и такой же пьянящий. — Боль это лишь накидка, которую ты сбросишь, обретя истинную силу. Кровь за кровь, жизнь за жизнь.

Перед глазами появился образ матери, светлый и ласковый, он все еще жил в моём теперь не бьющемся сердце.
— Благодарю тебя, Богиня Правосудия, Великая Морана...выполню всё, что прикажешь, — слова давались мне с трудом, хрипло и надрывно звучал мой голос.
Богиня не ответила, но я остро почувствовала, как она покинула меня. Верно так ощущается расколотая надвое душа. Выходит, что теперь не быть мне целой.
— Последний вздох, — произносят мои уста без моей на то воли. И я всё понимаю. Мне надобно забрать последний вздох у тех, кто скоро переправится в Навь. Но как я смогу понять, что их пора пришла? Вопросы мешались в голове, вызывая боль от непонимания.

Да и я была сама не своя — тело двигалось слишком быстро, а я то и дело врезалась во всё подряд, не способная совладать с собой. Всё казалось медленным, а я же напротив в несколько раз проворнее, точно ветер опередить смогу.

Плечо саднило. Я приспустила ткань платья и увидела белесый знак Мары, который походил на узор шрамов. Наощупь он был ещё холоднее, чем всё остальное тело. Благодаря нему я сейчас стою здесь?

— Тихо, ну успокойся же ты! — прикрикнула я на себя, когда тело так быстро дёрнулось, что я кувырком полетела в снег.

Потом я просто села, обхватив колени, пытаясь с подёргиваниями справиться, которые были то долгими, то едва заметными. Один глаз не желал закрываться и я первое время опускала веко вручную.

Заново привыкать к себе начала. Всё, что помнилось, уже не действовало. Даже магия иначе себя вела. Была тусклой, точно выцветшая от времени вышивка. Как бы я ни пыталась за истоки зацепиться, соскальзывала и даже огонька явить не удалось, а прежде это было легче, чем зажмуриться.

Так сильно старалась волшбу призвать, что закряхтела от натуги. Ничего не вышло, только пальцы подрагивали от напряжения. Может быть, перестала я ведьмой быть, когда смерть меня настигла? Тоска сердце взъела, что зря матушка старалась и ведьму во мне взращивала, коль от меча это нас не спало.

Меч.

Герб с рябиновой ветвью. Отцовский.

Остро воспоминание перед глазами встало, как наяву почуяла, что грудь пронзает сталь.

Отомстить. Вскочила, в раз с телом совладав.
Кивнув раздробленному отражению, подбираю до этого не замеченную накидку, прячу лицо и посеребренные смертью пряди.

Тяжелая ткань на первый взгляд обернулась пушинкой в моих руках. Черная гладкая и приятная на ощупь ткань легла на плечи, скрывая от любопытных глаз бледность кожи и пустоту взгляда. От былой Сияны, той смешливой девчонки с венком из рябиновых веток, не осталось и следа.

Накидка, что несомненно была подарком от Мары, хранила в себе запах тлена и последних вздохов, но именно он, этот запах, делал меня невидимой, позволял становиться видением, скользящим по краю яви.

«Пора»,— прошептал голос внутри меня.
Голос Мары, ставший моим вторым «я» ощущался удивительно по-родному, точно был со мной всегда.

И я ступила на улицу, в сумрак, где в ожидании свежего улова томились рыбацкие лодки. Там, у реки, меня ждала новая встреча, новое видение, новая смерть. И каждый шаг навстречу ей приближал меня к нему — к князю, убийце моей матери, к тому, кто должен был познать мою боль. Узнать, для чего растила меня мать и как ладно я справлюсь с ним и его воинами.

Желаю призвать его к ответу: за что послал убийц, а даже сам не явился? Стыдно стало? Или не княжеское это дело руки марать?

В ярости пообещала себе, что смерть его не будет скорой, воздам за деяния его, ставь дланью самой Мары.

Седовласый старик, уже на краю своей жизни, старательно распутывает узловатыми пальцами в рубцах рыболовную сеть.
Подхожу к нему. Нет. Почти плыву, как будто сугробы мне ни по чём. Он медленно обернулся, услышав скрип снега.
— Рано ещё, не наловил ничего, ступай. Позже приходи и выберешь.
— Не за рыбой я пришла, — встала, раскинув руки, как для объятий.
Старик отложил сеть, встал не отряхнув колен, и посмотрел мне в глаза так проникновенно, что я не нашлась, что сказать дальше. Узнала я его, а он меня, верно, нет. Но помню его сильно младше, когда серебро еще не коснулось его волос, а глубокие морщины не пролегли на высоком лбу. Сколько же я пролежала в той избушке, пораженная мечом?
— Пора? — проговорил он медленно, причмокивая пересохшими губами.
— Пора, — кивнула я.
— Позволь с родимыми проститься.
— От чего ж не позволю, пойдем.
Я кивнула старику и он поспешил на пригорок, а я — за ним.
Его дом — бедная рыбацкая лачужка, из печной трубы валит дым, а под окном дети беснуются в сугробе, натягивая друг другу шапки по самый нос. Увидев меня, они перестали играть и смотрели во все глаза с приоткрытыми от удивления ртами.
— Неужто страшная такая, — спросила я, веселясь.
— Тятька, кто это с тобой?
— Гостья долгожданная, но как водится внезапная, — ответил он, подходя к ребятне.
Каждого из них он в обе щеки расцеловал и шапку на каждом нахлобучил, жизненных наставлений кратких дал, и вытерев слезу, поманил меня в дом, где пахло сосновыми дровами, хмелем и хлебом.
— Голубушка, — старик кинулся обнимать преклонных лет супругу, что возле печи стояла, помешивая в котелке что-то.
— Ты чего удумал окаянный? Никак прощаешься со мной?! Я те сейчас вот этой самой ложк... — она осеклась, когда заметила меня в дверях.
— Прощаюсь, милая.
Женщина надрывно расплакалась и кинулась мне в ноги.
— Не забирай кормильца, сын у меня стрелец у князя, до весны его не ждать, пропадем без милого моего.
— Прости, матушка. Время его пришло. Простится вам дала, не стала сразу забирать.
Старик сел в кресло. Подошла я к нему, рука моя сама поднялась и провела ладонью у него над головой, пальцы соприкоснулись с чем-то мягким, но незримым, тонким, как шелковые нити.
Глаза старика закрылись и изо рта с едва заметным синим свечением вышел последний вздох, который я собрала ладонью, сложенной лодочкой.
— Будь здорова, матушка. Да травы возьми от хвори стуженой, — из сумы я достала пучок, что еще моя мать собирала и оставила на грубо сколоченном столе, а после вышла.
За спиной раздался надрывный плач старой вдовы. Сердце моё щемило, но иначе поступить было нельзя.
В уголке глаза скопилась слеза, которую я быстро смахнула холодным пальцем. И впрямь, изменилась деревня. Не меньше десятка лет прошло, успею ли я возмездие совершить или отец уже почил? Не стала бы Мара меня возвращать, коль мёртв он был бы, а значит — торопиться надо.