Рябиновая ветвь

   БЕРЕЖНО обхватив дитя, молодая мать показала ребенка своему возлюбленному, которого любила трепетно и нежно. 

— Девочка у нас, — радостно прошептала мать. — Посмотри, как глаза сияют, пуще самоцветов твоих! Нареку Сияной, что хочешь со мной делай, но быть ей Сияною!
— Полно те, я и не думал в свои руки наречение брать. Ухожу я, голубушка, лихо да разбойники жития не дают, снова принялись грабить и убивать в окрестных деревеньках. Коль не я, кто душегубов остановит?
— Верно говоришь, но возвращайся, я тебе оберег дам, чтобы воротился ко мне...— она замолчала, — к нам.
— Пустое. Коль суждено со своими полягу, коль судьба у меня такая, так что теперь?
Мужчина поклонился трижды у порога и вышел. С тех пор говорить о нем принято не было.

* * *

— Сияна, так складно ты вышла, да увянешь здесь. Не хочешь на молодцев поглядеть? Посмотреть, как нынче девушки наряжаются?
— Нет, матушка, не желаю, — я знала, что будет если соглашусь, проверяет меня так. Боится, что уговор наш совсем позабуду. Не выполню то, что должно. То, для чего она меня растила.
— Все же ладно ты получилась, не зря отварами тебя поила из навьих растений, не зря.
Я улыбнулась матери, которая заплетала мне тугую косу, но на душе у меня было неспокойно. Чувствовала, что что-то должно произойти. Тревога хищной птицей вцепилась в разум, оставляя на душе борозды от когтей.

Что это я, в самом деле? Если каждой плохой мысли верить, то можно прямо сейчас в землю сырую закапываться, чего ждать?

Не зная, чем себя занять, я всё из угла в угол ходила. Там пучки с травами перевесила, тут паутину смахнула, рубахи перевесила и половицы вытряхнула.

А думы нехорошие всё в голову лезли, душили и воздух крали, в гортани комом оседая.

Матушка оставила котелок на огне, где уже закипала каша. Я достала крынку молока, чтобы каша была ещё вкуснее и жирнее, но устав ждать, когда та подойдет, вышла к матери на улицу.
— Натаскать воды? — спросила я.
— Натаскай, баньку хочешь истопить?
— Чего бы и нет, — кивнула.
— Тропкой иди привычной, но всё равно смотри по сторонам. Лес беснуется временами, а сейчас пуще прежнего.
— Отчего же он?
— Знамо дело от чего, — мать нахмурилась, — окрестный люд дерево рубит? Рубит. А подношения делает? Нет. Вот и взбунтовался Хранитель, — она взяла в руки еще не связанный пучок трав и принялась переплетать травинки между собой колоском. Она всегда начинает делать простые обереги, когда нервничает. Не одной мне не спокойно.
— Тебя-то он не тронет, но ты всё равно следи за тропкой в оба глаза.
Матушка, видимо, о Лешем говорит, смекнула я.
— Конечно, — я кивнула и встала с табурета.
— Сияна? — окликнула меня мать, когда я уже переступила порог избы.
— Да, матушка?
— Воротись только как стемнеет, раньше не суйся, поняла?
— Как пожелаешь.
Я поклонилась матери и, прихватив два ведра, направилась в сторону леса знакомой тропой. Не было слышно привычных трелей птиц, не шуршала трава от перебежек лесных обитателей.
Стояла почти мертвая тишина. На сердце было неладно, чуяло оно что-то нехорошее. Хотела вернуться назад, но вспомнила уговор. До темноты не возвращаться. Предчувствовала ли мать что-то? Ведь мне с самого утра не по себе. С детства мне матушка твердила, что быть, как и ей ведьмой. С малых лет умею я травы целебные и губительные различать, сны вещие вижу и толковать их могу. Как и её сторонятся меня местные, когда с первым снегом мы в поселение приходим богиню Мару уважить. Оставляю жертвы богам да ритуалы провожу, напитываясь густой благодатью.
Сторонятся местные, да только все как один за лекарством от хвори какой ходят. Добра они не помнят, а как беда какая со скотом или посевами случится, всё нас винят. Нет бы хлева в чистоте держать, они угрожать приходят. Разозлившись мыслям собственным, головой покачала и перехватив ведра поудобнее, двинулась дальше.
Я обернулась, услышав филина. И правда, тропка привела меня не туда, куда должна была.
Скинув с себя платье на траву, я по нему потопталась и, наизнанку вывернув, надела. Взор мой избавился от тумана и увидела я, что не к реке пришла, а почти в болото угодила.
Задумалась, отвлеклась. Сама виновата.

Духи лесные сегодня буянят, кружат и тропку путают, петлять её заставляют. Потрясла я кулаком в воздухе, слегка спустив волшбу, чтобы дальше путать меня неповадно было. Тогда и успокоилось всё. Больше никто и ничто не препятствовало мне на пути к реке.

В жару всегда манила вода, бликами и рябью соблазняя. Чтобы скоротать время, решила искупаться. Раз уж матушка велела только после захода солнца вернуться.

Часто ей надо было обряды проводить, да чтоб там никого вокруг не оставалось, не то что-то дурное произойти может. Поэтому матушку я слушалась, самой скоро тоже этим заниматься придётся.

Опустила я ноги в воду, сев на покосившийся деревянный мосток. Распрыгались лягушки, потревоженные моим появлением, квакали недовольно.

— Извините уж, отдохну я здесь, а после по местам вернетесь, — проговорила я им, как будто тем было дело до моих разговоров.

Водица хороша была, что молоко парное. Оглянулась я по сторонам, чтобы никого не было. Платье с вышивкой ручной скинула и с хихиканьем в воду нырнула. Этого я у мавок набралась. Они всегда так заливисто смеются, воде радуясь, что и я не удержалась.

Вода, прохладная и освежающая, нежно коснулась кожи. Окунувшись поглубже, я ощутила, что река обнимает меня, проникая в каждую клеточку моего существа. Это было подобно возвращению домой, к истокам.

Тихим шепотом заговора призвала я реку поделиться со мной своей силой, чувствуя, как она наполняет меня живой волшбой.

Волосы мои медного цвета плавно расплылись вокруг головы, длинными водорослями, танцующими в ритме течения. Ветер ласково касался обнажённого тела, принося ароматы лесных трав и цветов, растущих вдоль берега, вызывая мурашки на светлой коже.

Вода заструилась между пальцев, когда загребла поглубже, чтобы нырнуть.

И когда макушка полностью скрылась под водой, я наконец, почувствовала единение с природным потоком. Открыв под водой глаза, смотрела я на мальков и больших рыб, что не боясь кружили вокруг меня в удивлении глаза тараща.

Чувствуя, что в груди спирает, медленно поднялась на поверхность, вдохнув полной грудью чистый лесной воздух. Улыбаясь от возбужденности, как обычно бывает при ворожбе, я вышла на берег, чувствуя, что теперь в моих жилах течёт больше силы. Мне нравилось ощущать единение с природой, представляя, что я одна из лесных духов, что не нужно беспокоиться ни о чем.

Зачерпываю ладонью воду, шепча поливаю макушку. Чувствую, как прохлада пробежалась по позвоночнику, будоража. Этому меня тоже мавки научили, так они и живут десятки лет, напитываются жизненной силой самой природы.

Над ухом раздался смешок и я обернулась. Тотчас кто-то под водой скрылся.

Светлые длинные волосы мелькнули в камыше, и я схватилась за проплывший мимо меня кончик косы.

Тут же из воды вынырнул молодой мужчина, явно озадаченный.

Мавок. Он улыбнулся, показывая острые клыки.

— Не люблю, когда мне мешают, — проговорила я, скрещивая руки на груди.

— И полюбоваться нельзя? — он криво улыбнулся, выгибая бровь.

— Не насмотрелся ещё? — усмехнулась я, не двигаясь, когда он шагнул ко мне.

Надо же, нагой абсолютно. Смутить меня решил? Как будто я прежде обнаженных тел не видела. Да и будем честны — смотреть там у мужчин толком не на что.

— Останься со мной... — начал он певучим голосом, что звучал точно перелив ручейков.

Руку мне протянул, уверенный, что колдовство его на меня подействует.

Я подняв брови наблюдала за ним.

И тут он смутился, повторил призыв.

— Покажу тебе глубину... буду держать за талию, шептать на ухо о чудесах, — не сдавался мавок.

— Имя-то у тебя есть? — спросила я, чарам не поддавшись. Знаю я их народ. Чуть что сразу топить, они соблазняя утаскивают туда, где водоросли ноги обвивают и выбраться становится невозможно.

— Милодаром звали... — приоткрыл пухлые губы, облизнувшись.

— Ой, не верю я тебе, за нос водишь меня. Откуда у мавок имена?

Тот опешил и руку опустил.

— Так о тебе сёстры говорили?

— Если хорошее, то обо мне. А коль дурное, то точно не я в их рассказах была, — пожала плечами я.

— Вижу теперь, что о тебе молвили. Останешься?

— Коль останусь, то ты меня утопишь.

— Не утоплю, не то разорвут меня сестрицы, что дружбу с тобой водят.

— И что же? О чудесах шептать не будешь?

— А желаешь? — спросил он, в миг оживившись.

— Не хочется, — качнула головой я.

— Прискорбно, понравилась ты мне, ведьма. По красоте ни одной сестре моей не уступишь.

— Льстишь бессовестным образом, — снова я покачала головой.

— Останься, покажу то, чего ни один смертный для тебя не сделает, поцелую там, где никто прежде не целовал.

— Вот так сразу? Прыти тебе не занимать, — я расхохоталась.

— Я и кротким быть умею, что пожелаешь, то и исполню. Могу быть таким, каким пожелаешь, только скажи.

— Устала я в воде стоять, вот что я скажу, — хмыкнула, вздыхая. — Пришла сюда отдохнуть, нигде мне покоя нет, — недовольно пробурчала.

— Уложу тебя на траву, что рядом со мной покажется периной пуховой.

— Откажусь. Просто расскажи что-нибудь занятное.

Едва я шаг успела сделать, как подхватил меня на руки и в два шага перенес на траву. Сильный.

— И почему тебя я раньше не встречал? — спросил он, подперев голову рукой.

— Разными тропками мы ходили. Оговорюсь, что плотских утех я не ищу, просто время скоротать здесь осталась.

Я села у самой кромки воды и изредка поливала плечи и шею речной водой.

— Жаль. Хотел бы я... — начал он.

— Не советую договаривать, если хотелка дорога, — пригрозила я, улыбнувшись.

Мавок стушевался и просто молча наблюдал за мной горящим взглядом. Он закусил губу, думая о чём-то.

Предчувствие недоброго заставило меня подскочить на месте. Холодом сковало тело, скрутило внутренности. Я рвано вздохнула и в глазах потемнело. Воздух пахнул гнилью.

Не обтираясь надела платье поверх мокрой рубахи. Только так в жару спастись можно.

— Останься со мной, — мавок схватил меня за запястье. — Забудь о невзгодах, позволь исполнить твоё желание.

— Моё желание уйти отсюда.

— Не уходи, — жалобно простонал, потянув меня к себе.

— Пусти. Воротиться мне нужно. Пока беды не стряслось. Препятствий мне не чини, хуже будет.

— Не нужно тебе идти... — прошептал он, но всё равно отпустил.

— Сама разберусь, — отмахнулась я.
— Беда, — послышалось над головой.
То не голос, птица кричит, что в глуши лесной живет.
— Беда, — снова раздалось.
— А ну! Перестань чирикать! — прикрикнула я, грозясь кулаком в пустоту.
И без тебя знаю, что беда, только надеялась на пустое переживание. Плюнув и на уговор и на ведра, и на мавока припустила до избушки. Пусть кричит матушка и ругается, только убедиться мне нужно, что в порядке всё.
У леса на этот счёт было своё мнение. Колючие кусты боярышника хватали меня за подол платья, корни деревьев поднимались из земли и подножки ставили, тропка постоянно возвращала меня на опушку, не давая возможности до дома дойти.

— Не ходи... — послышался шёпот со всех сторон.

— Не надо тебе уходить... останься... — зачаровывал меня лес.

— Столько у нас здесь ягод спелых, воды прохладной в ручье...
Окончательно взбесившись, я топнула ногой и почувствовала, как сила расползлась по коже.
— Выпусти меня, жертву принесу на заре утренней, только выпусти, домой мне нужно! — взмолилась я Хранителю.
«Иди» — шелестом дубравы ответил мне лес. Помех больше не было.
Ещё загодя почувствовала я запах гари. Неладное творилось. А женский крик всё на места поставил. Мне бы спрятаться, как учила матушка, но я не из робких, и часто лезу на рожон. И в этот раз не смогу в стороне остаться.
— Матушка?! — позвала я, пытаясь разглядеть хоть что-то в едком дыму. Глаза резало, нос закладывало, а по горлу будто копоть скользила.
Дверь избы сорванная с петель валяется поодаль. Сердце заходилось в бешеном ритме.
Влетев в дом и искала глазами средь дыма очи матери. Кашляя, пробиралась наугад, на ощупь.
— Матушка?!
Показалось ли — слабый стон откуда-то сбоку в самом конце избы. Преодолев в два шага расстояние споткнулась обо что-то мягкое, успела только развернуться прежде, чем упала на колени.
Невидящим взором, подернутые пеленой смерти на меня уставились глаза матушки. Кровь тонкой струйкой стекала от виска и пересекала лицо, минуя приоткрытые губы. Она всегда выглядела краше и моложе, чем было на самом деле и смерть этого очарования не забрала. Не посмела бы.
Глаза щипало не только от дыма, жгучие слезы скапливались, пока лицо матушки не стало расплывчатым пятном. Я протянула руки, надеясь, что это всё не взаправду, что видение очередное лес проклятый наслал.
Мои трясущиеся пальцы столкнулись с еще теплой кожей. И тогда из горла вырвался крик.

Поздно услышала я, как твердой поступью зашли со спины, звеня кольчугой. Закрыла глаза, а в темноте лицо матери мерещилось, как живое. Улыбалась она и немного с укором глядела, как когда я ягоды сушеные птицам скормила.

— Эту тоже, — скомандовал голос будто из-под толщи воды.

Удар тяжелый по затылку заставил меня впечататься носом в пол. Что-то хрустнуло, а во рту появился привкус меди.

— С собой заберу, — взревела я, распаляясь от боли.

На кончиках пальцев подрагивало пламя колдовское, что даже саму суть человека выжечь способна.

Неравной схватка была. Сколь не была я сильна, но в дыму, что дышать мешает не развернуться.

Пропустила, что опять со спины зашли. От удара по спине прокатилась волна, а подсечка на колени меня поставила.

Когда я разлепила веки, взгляд зацепился за изображение орла с рябиновой ветвью в клюве. Знакомо мне это знамя. С малых лет знаю кому он принадлежит. Отец мой Князь и под этим знаменем дом его.
— За что? — тихо спросила я.
— Ведьмам спуску давать нельзя, — проговорил мужчина и занес надо мной меч. Остриё пробило грудь, сорвав рваный выдох. Резко выдернув меч, мужчина вытер его об штаны и плюнул куда-то рядом со мной.
Смерть приняла я смиренно, но не была она скорой. Кашель вместе с кровью волнами накатывал, заставлял корчиться и мучиться в агонии. Огонь в очаге давно погас, и холодные языки тьмы лизали лицо, вытягивая последние крохи тепла. В углу хижины, мерцая тусклыми черепками, лежал оброненный кувшин – последний дар, отвар из горьких трав, который уже никого не мог спасти.
— Сияна, — прошелестели губы, но моё имя потонуло в посмертном хриплом выдохе.
Боль разрывала мою грудь, но острее её было лишь сожаление. Не успела она меня научить, не успела уберечь... Всполохами проносились перед глазами картины прошлого:

Вот я, маленькая хохотушка, бегу по лугу, сплетая венок из рябиновых веточек; вот, повзрослевшая, с горящими глазами, наблюдаю через зеркало, как мать собирает целебные травы под шепот старинных заговоров...

И образ князя, темной тенью нависший над счастливыми воспоминаниями, — жестокий, равнодушный, ослепленный властью.
Силы покидали. Тьма вокруг сгущалась, превращаясь в вязкий туман.
— Не бойся, Сияна, — прозвучал в предсмертной тишине тихий голос, – мы ещё встретимся.
Последний вздох вырвался из моей груди, растворяясь в тишине. Тело обмякло, но на губах застыла тень улыбки. Мара уже приближалась, неся с собой холодный покой.
Хрипло, что есть сил прошептала:
— Богиня моя черноокая, позволь отомстить да волю матушки исполнить, век служить тебе буду...
Умирая, смотрю на засохший рябиновый венок, подарок отца для матери, который она столько лет хранила над обеденным столом.
И тогда наступила темнота, поглотившая все мое естество. Перед смертью всегда холодно или только чудится, что избушку заволокло снегом? Хотелось бы, чтобы это был просто сон, что развеется с первым криком петуха. А по утру и я, и матушка будем живы.