Звон Колокольчика

Приятно осознавать по утрам, что в постели тепло и уютно, а голова не кажется слишком тяжелой от долгого сна. Создается ощущение, что стоит встать и сделать лишь один шаг вперед, ты сможешь одолеть горы.

Не в случае Маринетт.

Покорять ей было нечего. Диван был не самым удобным местом для сна, а рядом с печью и вовсе жарко. Под одеялом она знатно вспотела, и волосы противно липли к шее, а стоило чуть раскрыться, как тело тут же покрылось мурашками от холода.

На кухне скрипнули половицы от быстрых шагов, кто-то очень суетился, летая от одного угла к другому. Звенела посуда, кастрюли, и между ним звон стекла.

— Доброе утро, — пробормотала Мари, выглядывая из-за дверного проема.

Анарка стояла к ней спиной, что-то активно мешая перед собой. На печи стояло несколько больших кастрюль, а вдоль стола выставлен ряд мешков с сахаром. Было очень душно.

— Доброе утро, милая, — женщина бегло обернулась, поприветствовав улыбкой, и снова вернулась к своему делу. — Хочешь позавтракать?

— Пока нет, — ведьма прошла к столу, аккуратно усаживаясь. Теперь она видит, что перед Куффен очередная кастрюля и миска с сливами. — Что вы делаете?

— Варенье, — улыбнулась она себе под нос, чуть отходя. Анарка схватилась за полотенце, тщательно вытирая руки. Теперь, когда Маринетт видит ее лицо, стало заметно, какие красные у нее щеки. — В этом году очень богатый урожай, да и фрукты уже готовы для закрутки.

— Никогда не пробовала, — тише обычного призналась Дюпен-Чен, отводя глаза. Уголки губ дрогнули в слабой улыбке, которой хватило ровно на пару секунд.

— Ничего, у тебя еще целая жизнь впереди, чтобы попробовать все сладости и прелести блюд этого мира.

Маринетт слабо кивнула, замолкая. Она глубоко вздохнула, взглянув в окно. День снова был в самом разгаре. Сзади послышался звук открывающейся заслонки, и в нос ударил раскаленный воздух, от которого тут же заслезились глаза, и на шее снова выступил пот. Стало слишком жарко. Ей хватило пару минут, чтобы понять, как сильно она хочет сбежать отсюда, но не знает, куда ей податься. Может, следовало снова прогуляться по деревне?

— А где Лука?

— В саду, собирает груши, — Анарка тяжело вздохнула, закрывая печь снова, и стремительно отходя к окну, чтобы «охладиться». — Не хочешь помочь ему?

Если подумать, то в доме ей делать нечего, а без Луки на улицу соваться не стоит. Еще слишком много предстоит узнать об этом месте и людях. Тем более, зацепок о Тикки здесь не найти, уж вряд ли.

— Да, конечно.

— Возьми корзинку вон в том шкафу. Кто знает, может, работа пойдет куда быстрее.

Корзинка оказалась завалена вещами, и Дюпен-Чен начала нервничать, что не сможет достать ее. Не хотелось бы устраивать беспорядок. Она уже было хотела прибегнуть к заклинанию, но в последний момент остановилась. Так и замерла на месте, не смея шевельнуть даже кончиком языка.

Приходилось напоминать себе, что это не родной дом, в котором все так легко и просто. Это не тот лес, в котором ты можешь быть чуть более свободной и, что главное, быть тем, кто ты есть. Пора бы уже быть более осмотрительной, и играть «обычного человека». Дюпен-Чен тяжко вздохнула, чуть на захныкав в конце, и принялась перебирать вещи. Медленно, и с большой аккуратностью.

Лука нашелся на сразу, точно также как и деревья с грушами. Сад у Анарки был большой. Маринетт не могла перестать восхищаться тем, сколько же сил было потрачено на такую красоту. Если бы ее окно выходило именно на эту часть территории, она бы почаще любовалась видами. А лучше, передвинула бы туда кровать.

Она молча подошла к нему, держа перед собой широкую корзину, неловко хлопая глазами, ожидая, когда он обратит на нее внимание. Юноша же был, как ей показалось, слишком увлечен сбором груш.

Он стоял на высокой табуретке, которая иногда пошатывалась из стороны в сторону, стоило ему потянуться за самым дальним фруктом. На шее была видна лента, подвязанная к корзине, что находилась у него спереди. Очень удобно, когда руки заняты сбором фруктом.

— Будешь так долго там стоять, мне и с тебя придется плоды снимать, — наконец подал он голос, не поворачивая головы. Дюпен-Чен чуть покраснела, почувствовав укол стыда за свое молчание и бездействие. И давно он знает о ее присутствии здесь? — Жаль, что это будет что-то не съедобное.

— Что? Да я!.. Да ты! — девушка никак не могла набрать большое количество воздуха, чтобы ответить ему как следует. Она чуть ли зубами не скрипела, пытаясь сообразить, как бы поставить этого выскочку на место, совсем не подозревая, что всеми своими действиями вызывает широкую улыбку на лице у синеволосого. — Да если бы я была деревцем, то у меня были бы самые сладкие плоды! А ты был бы простым деревом! Елью с дряхлыми шишками! И с дуплом вместо мозгов!

Она краснела все больше и больше, понимая, какую глупость только что сморозила. Смущение и стыд накрывали ее еще больше, когда молчание затянулось чуть ли не на пару минут. Даже не повернулся к ней ни разу, а на лицо посмотреть очень хотелось ведь.

Луке нужно было время, чтобы перестать так широко улыбаться. Чего стоило только сдержать смех, иначе она бы точно пустила бы в ход руки. Полетел бы он с этой табуретки дальше, чем эти груши.

Когда корзина набралась до самых краев, Куффен неспеша слез с табуретки. Он направился к ней, беря один плод с самой верхушки, протягивая Маринетт.

— Вряд ли ты твои плоды могут быть намного слаще, чем груши моей матушки, — Маринетт недоверчиво подняла не него глаза, и снова на грушу. — Попробуй.

Она взяла маленький подарок, откусывая бок, который уже успел покрыться «румянцем». По ее губам тут же потек сок, вызывая полнейшее замешательство у ведьмы. Она громко замычала, пытаясь стереть капли с подбородка, чуть наклонившись вперед. Не хватало еще единственное платье испачкать. Лука же с этого засмеялся, доставая из кармана какую-то тряпочку, аккуратно сложенную пополам.

— Очень сладкая! — воскликнула Дюпен-Чен, принимая очередную помощь, начиная тут же вытирать лицо и руки, пока Куффен заботливо держал в руках покусанный фрукт. — Я никогда не пробовала что-то вкуснее этого. Даже пирог с яблоками уступает.

— Просто у нее слишком много свободного времени. Постой тут, я пока отнесу это в дом.

Маринетт проводила его взглядом, все еще облизывая губы. Люди в этом месте слишком хороши в готовке. Может, тут повсюду живут одни повары и садоводы? Она улыбнулась, и подошла ближе к дереву, поднимая глаза. Груш было очень много, но отсюда их совсем не достать, без табуретки действительно не обойтись, даже Луке.

Ведьма решительно закатила рукава. Что она, просто так стоять здесь будет? Она вышла помогать, а не слушать подколы этого засранца. Сейчас она ему покажет, что тоже не лыком шита! Мари, между прочим, знает что такое кропотливая работа. Девушка была более чем уверена, что этот человечешка не смог бы собрать цесилию — редкий цветок, что растет высоко в горах.

Маринетт очень долго ходила хвостиком за Тикки, капая ей не последние нервные клетки своим нытьем о том, как она хочет отправиться с ней. Ведьмы с особым восторгом рассказывали как прекрасен этот цветок в момент цветения, и маленькой Дюпен-Чен хотелось увидеть это своими глазами. Некогда золотые лепестки, что в течении года набирались сил от солнечного света, начинали светиться ярким голубым свечением. Это происходило тогда, когда луна совсем уже убыла в свой третий раз, и должна была начать свой новый цикл. Цветок ценился за свою красоту, редкость, и полезные свойства. Конечно, как и некоторые редкие цветы, он нес в себе некое исцеление. Например, вывести гнусную хорь, но уж точно не даровал бессмертие. Прямым его назначением оставалось продлевание красоты, за которую так отчаянно держались все ведьмы.

Будучи юными девами, как Мари, они могли не беспокоится о такой ерунде. Вот только ближе к двадцати годам, когда они проходили инициацию, и навеки скрепляли себя с магией, приходилось заботиться о том, чтобы через триста лет от тебя не осталась груда костного порошка.

В конце концов, хотелось жить и цвести, пока кто-то другой не посягнется на твою жизнь.

Пройдет еще полтора года, и Мари тоже пройдет инициацию. Посещать столь прекрасное событие станет для нее не просто детской мечтой, а прямой обязанностью. Просто нужно подождать.

А сейчас она будет тренировать свои навыки здесь, перед деревом груши.

Со стороны ей казалось, что стоять на этой табуретке не так уж и сложно, обычное дело. Сомнения развеялись, когда ноги почти что пустились в пляс, предательски подрагивая, не давая возможности найти опору. Мари попыталась раскинуть руки в стороны, чтобы найти баланс, но это стало самой большой ошибкой. Все вдруг зашаталось и покачнулось, а руки сами собой вытянулись уже вперед, хватаясь за ствол. Теперь табуретка опрокинута на землю, а сама девушка «прилипла» всем телом к дереву, испуганно пискнув на всю улицу.

— Ой, мамочки! Высоко! Лука!

Щеку жгло от дряхлой коры, которая впивалась в нежную кожу, а после царапала, и оставляла после себя следы.

— Как погляжу, а ты решила и вправду стать деревом, — голос позади так и преисполнен задора и радости. Еще бы, кому расскажи, не поверят. Девушки у них в деревне по деревьям еще не лазали.

— Лука! Сними меня! — голос так и пропитан жалостью.

— Снять? Я думал это твой особый способ сбора фруктов, — издевается.

— Ах ты неотесанный чурбан! — возмущено «зарокотала» Мари, пытаясь повернуть шею, чтобы взглянуть в его глаза. Она знала, что там черти пляшут, веселятся. — Сними меня сейчас же! Иначе я теб-, — нога заскользила, и слова оборвались в новый писк. Пришлось зацепиться даже подушечками пальцев, пропуская щепки под кожу. — Ладно, ладно! Ты очень милый и хороший, я знаю! Сними меня, прошу! Я сделаю все, что угодно!

— Абсолютно все? — кажется, Куффена вполне заинтересовало данное предложение.

— Да!

Лука тянется к ней, аккуратно обхватывая за спину, и Мари тут же падает в его руки, лишь бы быстрее слезть отсюда. От неожиданности ему приходится подхватить ее под ноги, удивленно взглянув в эти испуганные глаза. Щека действительно покраснела и испачкалась, но это придавало ей такой очаровательный вид, что взгляд его несколько потерялся в ней.

— Сумасшедший! — вослкикнула она, а он будто и не услышал, продолжая смотреть на нее, словно впервые видит. — Как ты можешь издеваться над девушкой? Я научу тебя манерам!

— И как ты собралась учить меня, когда твоя судьба, буквально, в моих руках? — голос под конец хрипит, и весь его вид приобретает такую серьезность, что Мари теряется в очередном актерском мастерстве.

— Угрожаешь?

— Ну что ты, всего лишь напоминаю, — он следит за тем, как тяжело она вздыхает, и закатывает глаза от недовольства. — Ты обещала сделать для меня все что угодно.

Мари поджимает недовольно губы, и хмурит брови. Явно корит себя сейчас за то, что вообще ляпнула такое. Но ее тоже можно понять!

— И что ты хочешь? Желаешь, чтобы я сделала какую-нибудь гадость для тебя? Или твоего дружка? Вы такие пакостники.

— Только он, — хмурится Лука, — я же совсем другой.

— Тогда что ты хочешь?

— Букет.

— Ч-Что? — девушка совсем уж теряется, удивленно хлопая глазами. — Букет?

— Да. Я хочу, чтобы ты помогла мне собрать букет. Я совсем не разбираюсь в цветах, так что не знаю, как мне быть, — он аккуратно ставит Маринетт не землю, пока та подозрительно смотрит на него снизу-вверх, словно дикий зверек.

— И какие цветы тебе нужны?

— Тюльпаны. Мне нужны фиолетовые тюльпаны.

Мари усмехнулась себе под нос. Тюльпаны? Серьезно? Что за глупость!

— Я знаю, что уже не все цветы сейчас можно отыскать, но прошу тебя, найди их.

Девушка задумчиво прикусила край нижней губы, сначала пристально осматривая мысы своих ботинок, а после подняла решительный взгляд на него, спрашивая слишком тихо:

— Ты правда не разбираешься в цветах? Нужны именно тюльпаны? Фиолетовые?

Лука кивнул, одним движением отвечая сразу на все вопросы. Она поправила свое платье и слабо кивнула.

— Договорились. Тюльпаны за мое спасение.

— А ты была в опасности? — улыбнулся Куффен, чуть выдавив смешок. Она уже было начала ругаться, как он поднес руку к ее лицу, принимаясь нежно стирать грязь с щеки. Короткими, почти что слабыми касаниями подушечкой пальца, чтобы не причинять еще больше боли, чем уже есть. — Не злись.

Но краснота залила все ее лицо быстрее, чем она успела сбежать, едва перебирая ногами. Даже платье приподняла, чтобы шаги стали куда больше, хотя оно ей совсем не мешало.

Куффен буквально впился в ее напряженную спину взглядом, провожая Мари широкой улыбкой. И лишь когда она скрылась за углом дома, он почесал затылок, легко выдыхая, со смешком. Возвращаться к работе было трудно. Хотя бы потому, что перед глазами теперь мелькали не груши, а забавное испуганное личико.

***

Девушка врывается чуть-ли не ураганом в комнатушку, хлопнув за собой дверью громче положенного. Щеки никак не могли перестать пылать, а касания голубоволосого юноши будто бы и не хотели пропадать с ее лица. Она пробурчала что-то невнятное, хватая сумку в руки. Пальцы несколько сильно стянули ремешок, отчего в руках, как и во всем теле, появилась усталость. Маринетт обессилено плюхнулась на край кровати, поднимая грустный взгляд на зеркальце у стены.

Она ведь всегда боялась мальчиков, обходила их стороной, тщательно уверяла себя, что никогда не заговорит с ними, а если и придется, то будет вести себя так, словно его тут и нет.

Так почему же с Лукой все совершенно не так?

Бояться его совсем не хочется. Напротив, Дюпен-Чен ждет этой встречи все больше и больше, потому что знает, что будет весело, интересно. Будет легко рядом с ним. И все же иногда случаются конфузы, когда терпеть его совершенно невозможно. Доводит ее до такого состояния, что сердце вот-вот из груди выскочит! Где это видано! До жути странно чувствовать все это. Еще страннее не бояться, и продолжать идти на встречу этим робким касаниями, улыбкам и разговорам.

Мари встряхнула головой. Хватит думать о таких глупостях! Есть глупость поважнее — тюльпаны. Где же она соберет их сейчас? Взгляд скользнул на сумку. Что же, зря в ней хранится гримуар? Решено! Обращаться к магии, так с пользой.

Она вскакивает с постели, поправляет платье по привычке, и снова спускается вниз, прижимая к себе сумку. Обязательно берет с вешалки мантию. Все таки важный элемент гардероба для заклинания.

Лучше будет сделать это в лесу, неподалеку от домика Поллен. Заодно можно зайти проверить, не вернулась ли она. Мари понимает, что надежды на это совсем нет, но сердцу так отчаянно хотелось верить в это, что она чуть ли не летела сквозь улицы, огибая прохожих. Шаг был настолько большой, что в лесочке пришлось поумерить свой пыл. Риск того, что она подвернет ногу в одной из глубоких ям, еще и с ее неуклюжестью, рос с неимоверной прогрессией.

Запах леса терял свою свежесть с приходом осени. Листья понемногу меняли свой окрас, и опадали на землю, создавая после себя красочный ковер, по которому стоит пройтись, и ты уже шуршишь на всю округу. Только вот удовольствие не долгое. Через месяц они начнут гнить от сырости, и наслаждаться будет нечем.

И тем не менее, Мари любила все это. Пожалуй, если бы она жила среди людей, то точно сделала бы в своем доме красивую веранду, на которой всегда стоял стул со столиком, чтобы можно было как можно чаще устраивать чаепитие с природой. Ее единственный гость, которого ведьма будет ждать с нетерпением.

Дюпен-Чен хватило одного взгляда, чтобы понять, что Поллен не вернулась. Когда Ведьма покидает свой дом, пускай в котором и прожила совсем немного времени, он теряет свой презентабельный внешний вид. Люди привыкли думать и называть это аурой, но это было ни что иное, как уход за своим гнездышком. Дом Верховной Ведьмы тоже потерял свой блик радушия перед живыми существами. Доски будто-бы потускнели и успели прогнить за пару часов, а дверь выглядела так, словно это не ее покрасили в сволу пару недель назад.

Не было никакого желания заходить туда, и уж точно бродить из угла в угол, поддаваясь воспоминаниям.

— Хватит, — вздохнула Мари отворачиваясь спиной к жилищу, — Пора заняться более важным делом. Давай, Маринетт Дюпен-Чен, встряхнем своими колдовскими штучками.

Гримуар зашелестел под ее пальцами, а рядом оказалось несколько луковиц тюльпана. Такие цветы она тоже любила, значит, взяла их с собой не зря. Конечно, ей следовало захватить пару садовых инструментов у Анарки, не пришлось бы рыть яму руками да палочками. Приходится довольствоваться тем, что есть здесь и сейчас.

Засунув луковицы в землю, девушка спешно принялась закапывать их, складывая грязные руки в молебном жесте перед собой. Она слегка опустила голову вниз, пробегаясь глазами по заклинанию, и принялась шептать его себе под нос. Сложный ломкий ведьминский язык не подходил для шепота, однако это не помешало юному ростку показаться из-под земли. Слабый, но такой упрямый, тянется в самую ввысь, поднимая за собой другие ростки. Тут же образуются бутоны, склоняясь перед ведьмой. Мари открывает глаза, наблюдая, как лепестки наливаются фиолетовым оттенком. Прекрасные, нежные, легкие. Теперь эти цветы не кажутся такими слабыми.

— Спасибо, мать природа, — шепчет она, с особой аккуратностью срезая стебли. Мари прячет в траве свои вещи, и убегает в лес на север, к реке, чтобы вымыть руки. Она улыбается и шипит под нос. Ледяная вода ласкает огнем ее руки, заставляя покрываться кожу мурашками, пробирая до самых костей. Пальцы краснеют, и Дюпен-Чен с силой сжимает их, когда чувствует ломоту в кистях и запястьях от холода. Наспех вытирает о свое платье, и спешит в приподнятом настроении обратно. В голове вырисовываются мысли, стоит только представить реакцию Луки, как губы сами тянутся в подобие улыбки, которую она не в силах остановить.

И, казалось бы, с такой же улыбкой она пробежит до самого его дома, пока взгляд не цепляется за силуэты на поляне, возле дома Поллен. Группа рыцарей, чьи доспехи отливали черным металлом, восседали на боевых конях. Даже этих животных нагрузили собственной экипировкой, лишь в некоторых местах. Волнение в груди ведьмы поднимается вместе с лесным ветром, и теперь уже развиваются их флаги, на которых отчетливо видно ведьминские шляпы, окутанные в огни. Это они.

Инквизиция.

Кровь стынет в жилах, и холодом, которым одарила ее река, прошибает теперь насквозь. Ноги вот-вот ослабнут до такой степени, что невозможно будет стоять. А там, неподалеку от них, лежат ее вещи. Ее гримуар. Ее смерть.

Бежать нельзя. Не от них, и не к ним.

Ветер поднимается сильнее, и листва шумит над ее головой слишком яростно. Даже природа подгоняет ее, не то к спасению, не то к погибели. Мари облизывает губы, и делает нерешительный шаг вперед.

Собраться! Сделать непринужденный вид. Завести разговор, будто ни в чем не бывало? Опасно, но меньше подозрений.

Ноги несут ее уже не так уверенно, но по крайней мере она не упала, не запуталась в них. Кто-то обращает на нее внимание, поворачивается к другим рыцарям, и вот уже вся толпа смотрит на нее не то с интересом, не то с осторожностью. Направляется прямо в их сторону, вызывая у них суету. Виднеется мужчина на коне. Единственный, кто без каких либо доспехов, но одежда его так же черна, как и весь его образ. Черные, как смоль волосы. Даже конь без светлого проблеска. Неспеша выдвигается вперед, не сводя с нее глаз.

Мари останавливается на середине поля. Склоняется к земле, спешно собирая свои вещи. Благо, здесь высокая трава, и они не могут наблюдать за ее действиями. Она бегло поднимает глаза, выглядывая из-за травинок, и с ужасом понимает, что тот мужчина направляется прямо к ней. Руки начинают трястись. Нужно спрятать тюльпаны. Пытается сделать как можно аккуратнее, но слышит только хруст стеблей. Хочется плакать от того, что ее подарок ломается вот таким вот образом.

Он близко.

Ведьма рвет траву, которая только есть перед ней, и запихивает в сумку, наполняя ее, и пряча все содержимое. Спешно закрывает, и выпрямляется. Морда коня почти перед ней, фыркает, обдает тяжелым дыханием и небольшим запахом, какой имеют почти все живущие твари. От них двоих веет тяжестью, безграничной силой. Мари с ужасом отмечает, что энергия этого мужчины темная, как у ведьм-отшельниц. Что за человек перед ней?

— Что юная девушка забыла в столь странном месте? — голос низкий, с хрипотцой, и слишком волевой. Самое то, чтобы командовать, подчинять и принуждать.

Дюпен-Чен отрывает глаза от животного, и, наконец, решается осмотреть его лицо. Кожа безумно бледная, чистая. Даже она с холодным оттенком. Глаза темно-зеленый. Они напоминают ей самый сильный яд, который Тикки прятала в подвале. Одной капле можно погубить человеческую душу за секунды. Он тоже может сотворить такое. Но его оружие, не яд. Это меч, который покоится на его бедрах, и кинжал, спрятанный у голеностопа. Если бы его массивная черная обувь была чуть повыше, оружие было бы не рассмотреть.

— П-просто гуляла, собирала траву, — промямлила она, начиная заламывать пальцы в привычной манере, когда безумно волнуется.

— Траву? Зачем же ее собирать?

— Не только траву. Еще ц-целебные снадобья.

Мари поджимает губы и опускает глаза вниз, замечая, как теперь рассматривают ее. Захотелось снять с себя мантию, которую она взяла, откинуть, и сжечь к черту, лишь бы не вызывать подозрений. Он долго молчит, но ни разу не отвел от нее взгляд.

— Покажи сумку, — простой приказ, а ее тело уже напрягается как струна, дрожа от одной лишь мысли о том, что с ней могут сделать.

Она выдыхает, и нарочито медленно тянется к сумке. Приоткрывает лишь край, показывая обычную траву, которые на целебные-то и не похожи. Только вот знает ли об этом охотник на ведьм?

— Господин Гласьер, — слышится позади. Один из рыцарей инквизиции. — Мы нашли кое-что. Необходимо ваше присутствие.

Охотник коротко осматривает своего солдата, и несколько задумчиво осматривает незнакомку. Не помешало бы задать еще пару вопросов, да хорошенько осмотреть ее, однако если в доме ведьмы были найдены какие-то зацепки, то нельзя медлить. Он итак потерял слишком много времени.

— Как часто бываешь в этом месте? — обратился он наконец к Мари, чуть склонив голову. — Знаешь, кто здесь живет?

Дюпен-Чен отрицательно замотала головой.

— Я впервые ушла так далеко, и ни разу не видела здесь этого дома.

— Больше не гуляйте в столь опасном месте, милая леди, — предупреждение так и пронзает ее невидимыми булавками. Если один лишь дом ведьмы — опасность, то что уж говорить о том, что они собираются делать, встреть здесь настоящую «злодейку».

— П-поняла, спасибо вам, — она поспешила закрыть сумку, и слишком быстро кинулась назад, покидая поляну.

Охотник еще некоторое время проследил за ее фигурой, а после двинулся обратно. Возле дома ведьмы стоял шум и гам. Каждый столпился у крыльца, переглядываясь, перешептываясь.

— Что здесь такое? — низкий голос накрыл собой волну обсуждений. Все солдаты вмиг замолчали, и принялись расходиться в стороны, дабы пропустить главного.

— Мы нашли эти письма, сэр, — учтиво сказал один из них, указывая на окно. Два аккуратных конверта, сложенные друг на друга, привлекали внимание инквизиции.

Гласьер стремительно надвигается к ним, подбирая одно из них.

«Моя дорогая Поллен, я получила трагическое известие о смерти Трикс. Я скорблю всей душой твоей утрате. Надеюсь, ты нашла в себе силы, чтобы пережить эту новость, и взять себя в руки, потому что ты нужна нам сейчас.Здесь становится менее опасно. Несмотря на мои уловки и ложные следы, они не собираются сидеть на месте. Боюсь, что новые подкрепления уже двинулись в вашу сторону. Прошу, будь аккуратнее, и не бросай мою милую Мари. Я молюсь матери природе о ее благополучии. Надеюсь, она не доставляет тебе слишком много хлопот.Не говори ей ничего. Она не должна знать о моем прошлом. Она не должна знать о нем.Жду хороших вестей от вас.— Тикки.»

Мужчина перечитывает это письмо снова и снова. Цепляется за каждое предложение, за каждое слово, за каждую букву. И больше всего ему хочется выжечь в своей памяти имя отправителя, которое нарушает в нем весь покой и сосредоточенность.

Он бы смял это письмо, засунул себе в карманы на пиджаке, к самому сердцу, перечитывал бы снова и снова каждую ночь, а потом бы сжег его, на том самом костре, который устроит для нее же. Она будет гореть с этой бумажкой также пылко, как и его ярость в душе.

Но письмо начинает дымиться, сгорая в его руках. И если бы не его кожаные черные перчатки, они бы точно обгорели. Но ей не удастся снова причинить ему боль. Он хорошо подготовился.

«Поллен, я не получила ответ на свое письмо. Твое молчание меня пугает и настораживает. Ужасно желать, чтобы потерянное письмо означало убийство твоего ворона по пути ко мне, но еще хуже понимать, что с вами что-то произошло.Или дело в Мари? Где она? Как она? Надеюсь, она не сбежала от тебя? Прошу, ответь мне что-нибудь, иначе я сойду с ума, и примчусь через несколько дней сама. Ты же понимаешь, насколько это опасно?Прошу, ответь мне.— Тикки.»

Это письмо сгорает еще быстрее, чем предыдущее. Также быстро сгорает терпение и спокойствие охотника, который низко рычит, и от злости стучит по стенам ведьминского дома. Деревянные брусья отдают скрипом и хрустом, «плача» под гнетом мужчины.

Воины вздрагивают от неожиданного всплеска, и спешат отойти от крыльца, делая вид, что только что не видели его эмоций и плохого настроения. Хотя, точно ли оно плохое? Потому что оскал на лице господина, который он открыто показывает своим солдатам, застает их врасплох.

— Есть новости о грязной твари по имени Трикс?

— Нет, господин. Ее все еще ищут в тех лесах. Наши солдаты ни на минуту не ослабляют бдительности.

— Отправьте туда еще больше солдат, пусть прочесывают каждый сантиметр этого леса, каждый куст, дупло, и даже веточки на деревьях! — одно в письме радует — другие ведьмы не знают о том, что в ту ночь погибла не Трикс, а ее ученица. Пусть так думают и дальше. Ее он тоже убьет, чтобы слухи превратились в суровую реальность. — Вы тоже отправляйтесь!

— Н-но господин, а как же вы?

— А я буду ожидать главную гостью нашего костра, — в толпе виднеются удивленные взгляды. — Мы сожжем ее при дворе Его Величества, и Империя навсегда запомнит нас, как главных спасителей мирного народа от этих чудовищ и убогих существ. Мы будем воплощением чистоты и справедливости.

Солдаты улыбнулись, и рев мужских голосов соединились лишь в одно имя. Имя — несущее за собой большие перемены.

Господин Гласьер. Гласьер. Плагг Гласьер.

***

Мари помнит, как ей было страшно, когда ей впервые в жизни пришлось столкнуться с инквизицией. Но каждый раз он ощущается пуще прежнего. Они подгоняют и сбивают с ног. Ломают ее всю, и превращают из ведьмы в запуганного зверя.

Она чувствует, как собираются ее слезы, растирая весь путь впереди. Чувствует пощипывание в кончике носа, и это забирает ее дыхание и последние силы. Они высасывают из нее всю жизнь, оставляя после себя мокрое пятно из сожалений и вины.

Дюпен-Чен залетает в дом, где царит слабый аромат фруктов. Тишина. Совсем никого. Может быть, семейство Куффен все еще в саду? Это к лучшему. Никто не должен видеть ее слез. Никто не поймет ее. Никто не утешит ее. Никто не спасет ее.

Маринетт закрывается в своей комнате, даже стулом дверь подпирает, и падает на кровать, прячась под одеялами. Они нашли ее. Они знают про нее. Так ей кажется. А если в доме Поллен остались подсказки о ее существовании? Просто ужасно!

Голова так сильно раскалывается, что она хочет провалиться в крепкий сон. Сон, в котором будет она и Тикки. Где все будет как прежде. И никто не потревожит ее, потому что там им будет хорошо.

Только вот вместо сна ее встречает ее же комната. И теперь она не одна. На полу, прямо перед ее кроватью, сидит маленькая девочка, лет восьми. У нее длинные черные волосы, а на ногах цветные штаны, усеянные фиолетовой и голубой краской в виде цветов.

Мари чуть приподымается, чтобы узнать, чем она таким занимается. Девочка распотрошила все ее содержимое из сумки. Даже гримуар открытый в стороне. Она вытащила все, что только можно, и единственное, что так ее интересует, это цветы.

— Где ты взяла их? — детский голосок так и пропитан недовольством. Это претензия к цветам, или к Мари?

— Вырастила.

— Не может быть! Ты лгунья.

— Все можно вырастить с помощью магии, — скромно отвечает Дюпен-Чен, поджимая под себя ноги, наблюдая, как детские пальчики перебирают один тюльпан за другим. Так бережно и аккуратно. С особой детской любовью.

— И снова ты врешь! Нельзя вырастить что-то красивое с помощью магии. Магия вообще не может сделать что-то хорошее!

— Эти цветы — обратное доказательство, — пожимает плечами ведьма, и чуть хмурится. — С чего ты вообще взяла, что магия не может принести что-то хорошее? Она очень разная!

— Магия убила меня! Она отвратительная! И ведьмы тоже отвратительные! Ты самая отвратительная! Ты не можешь находиться здесь!

Маринетт чувствовала весь негатив этого дитя. Чувствовала всю злость, боль и обиду.

— Я знаю, что я отвратительная, — признается ведьма, пряча глаза в коленях, погружаясь во тьму. — Знаю, что все будут ненавидеть меня лишь за то, что я обладаю магией. Но я бы никогда не посмела использовать ее в таком плохом ключе. Убийство магией ничем не отличается от человеческого убийства. И там и там уже нет жизни. Так почему же люди так отчаянно хотят избавиться от ведьм? Мы тоже... Мы не хотим умирать.

Девочка замолкает. Маринетт не видит, что она делает, однако в нос бьет цветочный аромат. Такой приятный, что тело расслабляется само-собой. Ее тело снова обмякает, а разум будто-бы снова погружается в сон.

— Позаботься об этих цветах, если твоя магия действительно хорошая.

Мари разлепляет глаза, чувствуя дискомфорт от слез. Она приподымается, выпутываясь из одеяла, потирая лицо. За окном уже темнеет. Девушка растерянно огладывает комнату. Никого. Сумка лежит на полу, где она ее и кинула. Ведьма тяжко вздыхает, сверля свои вещи взглядом. Все слишком странно.

Дюпен-Чен мечется в раздумьях и неуверенности. Тюльпаны действительно поломались, и начали увядать. Лука очень сильно расстроится, когда увидит это.

— Мне очень жаль, что так получилось, — обращается она к лепесткам, нежно оглаживая их пальцами. Юная ведьма злостно хмыкает, и слишком резко усаживаться на полу, доставая из сумки гримуар. — Моя магия хорошая! Она правда хорошая. Я докажу.

***

Лука устало потирает шею, и оглядывается по сторонам. Солнце почти скрылось. Оно дарит незабываемый вид на небе, и несет за собой долгожданную прохладу. Ветер гуляет под его рубахой, и ласкает влажную от пота кожу. Куффен улыбается, чувствуя неимоверное удовольствие. Ожидание себя оправдало.

Рядом стоит корзинка с грушами. Матушка приказала отдать последние фрукты семье Агрестов, дабы те не пропали в последние теплые дни.

— Не хочешь поработать моим личным слугой? — слышится насмешка со стороны, и Куффен цокает языком.

— Стирать твои грязные штанишки каждый раз, когда ты пугаешься? Хах, нет уж, — юноша получает в бок дружеский удар кулаком, совсем легкий, и оба парня чуть смеются. Адриан становится рядом с ним, оглядывая дары.

— Мама передавала тебе привет и большое спасибо за груши.

— Ерунда. Забирай.

— Ерунда, говоришь? — скептически усмехается Агрест, беря фрукт в руки, пристально рассматривая его. — Да они эти сраные груши восхваляют до небес. Все, что делаешь ты и твоя мать — большое достижение в жизни, которого мне не достичь.

Лука бросает на него короткий взгляд.

— Да пошли они! — он небрежно кидает подарок в корзину, и поднимает голову к небу. — Сегодня без своей подружки?

— Маринетт ушла в лес. Прогуляться.

— Кстати о ней, — Адриан переводит на него серьезный взгляд, нахмурив брови. — Откуда она взялась?

— О чем ты? — Лука хмурится в ответ. — Я тебе уже говорил, она наша дальняя родственница.

— А ее мамка, случаем, не ведьма? — ухмыляется блондин, подперев голову руками.

— Ты думай че говоришь, идиот, — рыкает Куффен, тут же складывая руки на груди.

— Воу-Воу, полегче, защитничек, я просто спросил, — юноша обходит его стороной, осматриваясь по сторонам. — Просто.. Она была чертовски права. Я про историю с быком, — Куффен вопросительно вскидывает бровь. — Я подошел к Руфье. Ветеринар осмотрел его ногу, как и просила твоя подружка. Знаешь, что они нашли там?! Иголку! — Агрест звонко рассмеялся, — Оказалось, что ребята, на спор, кинули в быка ежом. Что только детям в голову не взбредет. Однако, это очень странно. Как она так точно определила его причину агрессивности?

На лице Куффена и мускул не дрогнул. Он все еще оставался серьезным и хмурым.

— Никогда не недооценивай людей, которые хорошо разбираются в ведении хозяйства. Хотя, тебе-то откуда знать об этом?

Агрест мрачнеет на глазах, и ухмылка перерастает в кривой оскал. Задевает за самое больное.

— Займись делом уже наконец. Вокруг столько всего, а ты ничего не замечаешь.

— Прямо как ты не замечаешь свою заплаканную красотку, — фыркнул Агрест.

— Что? — Лука резко делает шаг ему навстречу, а в глазах читается беспокойство.

— Что? Не знал, что она сегодня бежала по деревне вся в слезах? — усмехается Агрест, явно наслаждаясь встревоженностью друга. — Бедняжка. Наверное, она пересеклась с нашими новыми гостями, которые напугали ее.

— О каких гостях речь?

— О-о-о, это очень крутые ребята, — тянет с особым удовольствием блондин. Он чуть потягивается, и принимает расслабленную позу перед напряженным другом. Адриан отводит взгляд в сторону, и осматривает дома вблизи с таким видом, словно он сам один из них. — Черные рыцари.

У Луки все внутри замирает. Он прекрасно наслышан о них. Прекрасно знает, зачем они могли прийти сюда. Прекрасно знает, за кем именно они пришли.

— Они остановились в доме Буржуа. Успел рассмотреть их из окна в саду. Ты не представляешь, какие они в близи! От них так и прет мужеством, и еще немного загадочностью. Сразу видно, настоящие охотники за ведьминскими головами.

У Куффена подрагивают кончики пальцев. Он не знает чего хочет больше, ударить этого светловолосого придурка за его поведение, слова, предвзятое мнение и все остальное, или сорваться с места, и увидеть Маринетт. Ее состояние беспокоит его сейчас намного больше, чем эти гостинцы и встреча с Агрестом. Один лишь только образ этой улыбчивой девушки вызывает в нем волну мурашек и интереса, но слезы... Их игнорировать никак нельзя!

— Я пошел, — резко чеканит Лука, и разворачивается в сторону дома.

— Постой! — Адриан удивленно смотрит ему в след, не понимая, с чего это вдруг он так изменился в лице, и ушел, ничего не сказав. Даже не оглянулся. Блондин сжал губы в тонкую полоску, чуть презренно хмыкнув. Он не заинтересованно взглянул на гостинцы, взял в руки, и понуро поплелся к себе, даже не закрывая за собой калитку.

***

Лука буквально влетает в порог дома, чуть ли не сшибая за собой дверные петли. Он создает такой шум, что Анарка тут же выбегает с кухни, обеспокоенно оглядывая сына.

— Что-то случилось?

— Где Маринетт? — он стремительно преодолевает расстояние до лестницы, но останавливается перед матерью, чтобы удостовериться в том, что она все еще здесь, и никуда больше не уходила.

— Должно быть, наверху, — женщине даже пришлось приложить немного усилий, чтобы не промямлить эту фразу в пол голоса.

Луке было достаточно этого. Беспокойство, засевшее в его груди, будто уменьшилось в разы, давая свободно дышать.

— Маринетт? — он несколько раз постучал в дверь. Достаточно сильно, чтобы взбудоражить спокойствие ведьмы по ту сторону. Она открывает ему дверь, слишком удивленная его присутствием.

— Лука?

Он не слышит своего имени. Смотрит на опухшие красноватые глаза. Даже кончик носа слегка отдавал бликами розоватости, что говорило об одном — плакала она долго и много.

— Что случилось?

— Это я должна спрашивать, — неловко улыбается Дюпен-Чен, склоняя голову в бок. — Ты заявился сюда ко мне с таким встревоженным видом, а не я.

— Ты плакала, — не спрашивает, утверждает. Мари тушуется, и сразу же опускает глаза в пол, пальцами пытаясь за что-то ухватиться, дабы унять руки в волнении, и не ляпнуть чего лишнего.

— Ерунда, — бормочет тихо под себя.

— Это сделал Адриан? — прекрасно знает, что нет. — Что-то сказал? Его рук дело?

— Адриан? Ох, нет, что ты. Просто. Когда собирала цветы, случайно упала в поле, и ушиблась. Кроты накопали сто-о-олько ямок.

Лука ни за что не поверит в такую глупость, однако он всегда утешит ее.

Юноша уверенно приобнимает ее за плечи, и прижимает к себе, легко проводя носом по макушке, вдыхая ее запах. Запах настоящего леса, как и подобает ее личности. Мари же так и замирает, не зная куда себя деть. Так приятно, но так неловко. Щеки вот-вот станут розоветь.

Взгляд цепляется за тумбочку, на котором стоят те самые тюльпаны, фиолетовые. Такие красивые, крупные, свежие.

— Ты.. Все таки собрала их?

— А? — Маринетт поднимает голову, следит за его взглядом, и чуть улыбается, понимая, о чем он говорит. — Да.. Было нелегко, но я сделала это. Они были.. Хорошо спрятаны.

Куффен широко улыбается, глядя на Дюпен-Чен. Он проходит в комнату, к букету, и одаривает легким поглаживанием каждый лепесток, каждый листик. Восхищению в его груди нет предела. Он хочет глубоко засмеяться и расплакаться.

— Это любимые цветы Джулеки, — шепчет он, взглянув на Дюпен-Чен со спины. — Моей сестры.

Мари распахивает глаза. Она, словно приросшая к полу, не может пошевелить и кончиком пальца, и даже языком, чтобы сказать хоть что-нибудь. Она и представить не могла, что просьба, которую она считала безумно глупой пару часов назад, окажется такой трогательной и глубокой.

Куффен осматривает комнату, тяжело выдыхая.

— Я любил приносить ей всякие безделушки. Она очень любила их. Была как настоящая сорока, когда видела что-то блестящее, или красиво светящееся на солнце. Сразу прятала их в свой маленький сундучок, или же надевала на себя. Сережки на уши. Кулоны на шею. Даже скрепки умудрялась на ногти нацепить.

Дюпен-Чен попыталась улыбнуться. Она пыталась вспомнить себя в детстве. Украшения ее, конечно, не привлекали, но баловаться Мари любила больше всего. Чего только стоит плачущее болото от тоски, и плюющаяся лужа грязи.

— Мне действительно повезло найти их в этом лесу, — Мари невольно подходит ближе, делая вид, что смотрит на цветы, хотя взгляд так и цепляется за лицо юноши. — Какая она была? Твоя сестра.

— Она была очень упрямой и вредной, — чуть посмеялся Куффен, — Но в ней было столько мужества и храбрости, что на ее фоне я выглядел каким-то нюней. — Мари рассмеялась, вызывая еще больше счастья в груди синеволосого. — Я серьезно! Я был старшим братом, но никогда не мог переборот, например, свой страх к паукам. Ужасно боялся, и прятался за спиной маленькой девочки, которая мне даже до плеч не доставала. Когда же пришла болезнь.. Я понял, что мне больше нельзя бояться. Нельзя прятаться за ее спиной. Поздно, конечно, было что-то менять. Однако, я стал более взрослым после ее смерти. Теперь я точно знаю, что могу быть не только позади, но и впереди кого-то, кого смогу защитить от любой опасности.

Дюпен-Чен аккуратно коснулась его плеча, привлекая внимание Куффена.

— Ты замечательный старший брат, Лука, — едва слышно шепчет она. — Думаю, она бы гордилась тобой.

Юноша перехватывает ее руку, и ласково оглаживает тыльную часть ладони.

— Спасибо, Маринетт. Знаешь, за это ты мне и нравишься. Ты очень искренняя, и это одно из основных качеств, которое делает тебя такой милой.

Щеки Дюпен-Чен тут же покраснели на всеобщее обозрение. Луке даже захотелось сморозить еще какую-нибудь глупость, только бы побольше раззадорить ее, смутить, заставить улыбаться.

— Милая леди, кажется, у вас жар, — Куффен чуть ли не распевает каждое слово, нарочно издеваясь. — Думается мне, это после сбора цветов. Или это на вас так повлияла работа садоводства?

Девушка смущенно взвизгивает, вырывая свою руку, принимаясь тут же колошматить его по плечам и спине под звонкий смех Луки. Они принялись носиться по комнате, убегая и догоняя друг друга, дурачась так сильно, что топот от ног был слышен даже на лестнице. Анарка только спрятала улыбку в кухонное полотенце, стараясь не засмеяться от крикливой фразы «я придушу тебя подушкой, Лука Куффен!».

Знала бы она, как они были счастливы в этот момент. Как был счастлив Лука, когда смотрел в глаза Маринетт, и когда смотрел на цветы, которые распускаются только в апреле, но никак не в начале сентября.