Звон Колокольчика

У Луки сводит голосовые связки. Руками оглаживает кожу шеи, чуть надавливая на кадык, думая, что от этого неприятное ощущение пропадет, но он ошибается. Эта боль — напоминание. Напоминание о том, что он уже слишком давно так много не разговаривал с кем-то по душам.

Завтра он точно будет более молчаливым чем обычно, но только для того, чтобы набраться сил, и снова окунуться в этот вечер болтовни. С Маринетт.

Она была идеальным слушателем. Растворялась в его историях, становилась, на мгновения, их частью. Переживала с ним все те эмоции, что он пытался ей открыть, а она поддавалась им, и дополняла каждое движение, каждый взгляд, каждую улыбку.

Ей хотелось доверять секреты. Только вот, у Луки их совсем не было. По крайней мере, его бытовые секреты не сравнятся с теми, какие имеются у нее.

Куффен чуть покосился в сторону, стараясь не шевельнуться. Они засиделись до самой глубокой ночи, и, дабы растянуть миг откровений, перебрались на ее кровать. Они прислонились к стене, бок о бок, переходя на полушепот, обсуждая какие-то мелочи жизни.

Маринетт утомилась первой. Она склонила голову к его плечу, думая, что он совсем не почувствует ее присутствия, когда на самом деле кончики его пальцев дрогнули от этого жеста. Лука так и замер, прислушиваясь к ее словам, дыханию. Маленькая ведьма выглядела очаровательно вот так, рядом с ним.

Взгляд его пал на зеркало у тумбочки, где он мог смело видеть только их двоих. Он едва заметно склонил свою голову к ней, прижимаясь щекой к ее макушке. Запах, который так понравился ему, снова забился в легкие, кружа голову. Ему хотелось пойти на нечто глупое, безрассудное, но он упорно останавливал себя каждый раз, стоило только вспомнить, кто она такая. Разве мог он сойти с ума так быстро? Были ли это настоящие чары, или же нет тут никакой магии вовсе?

Руками нежно обхватывает ее ладонь. Маленькая, по сравнению с его рукой, и очень нежная, без единой грубой поверхности, или мозоли.

Хочется взять за руку, переплести пальцы так, чтобы ничто не могло расцепить их.

Сумасшедший.

Куффен поджимает губы, возвращаясь к ним. Единственная возможность, когда он действительно может видеться себя рядом с ней. В реальности же так не получится. Имеет ли он право вообще находится с ней вот так, рядом? Может ли он допускать мысли такого характера? Дозволено ли ему рассматривать эту юную особу не просто как гостью, а как девушку, чья улыбка давит в самую грудь?

Общественные стереотипы больно бьют по его мечтам, разбивая на мелкие куски, хороня их глубоко под землей.

Однако он не боится за себя. Он боится за нее.

Ему стоит быть внимательнее. На чеку. Инквизиция уже пробралась в этот город, и нельзя допускать того, чтобы они приблизились к ней еще больше. Луке просто необходимо защитить ее.

Но все, о чем он может думать сейчас, это лишь о ней. Он скользит взглядом по ее лицу, вспоминая, какие красивые у нее глаза. Таких он не видел ни у кого. Вспоминает румянец ее лица, который стал все чаще проявляться в разговорах. Останавливаться на губах было плохой идеей.

Лишь потому, что глядя на них, ему отчетливо захотелось поцеловать ее.

Лука готов был взвыть. Он тяжело вздохнул, прикрывая глаза рукой, лишь бы не видеть ее больше. Нельзя думать об этом. Нельзя представлять это. Нельзя желать этого.

Он хочет держать ее на приличном расстоянии от Черных Рыцарей, а сам не может и взять себя в руки, сидя вот так с ней. Ему самому нужно держать дистанцию, если он и дальше хочет защитить Маринетт.

Куффен помогает ей улечься в кровать, заботливо накрывает одеялом, и сбегает оттуда, чтобы потом не сожалеть о тех самых глупостях. Наглухо закрывает за собой дверь, предельно тихо, чтобы не потревожить сон.

***

Дюпен-Чен чувствует рядом с собой некоторое копошение у ног. Она совсем не чувствует страха. Любознательно приоткрывает один глаз, и осматривает перед собой маленькую спину.

Чуть сгорбившись, она руками теребила глаза-пуговки у своего игрушечного зайца, испытывая нитки на прочность. Поддевает маленькими пальчиками, и тянет в стороны, наверх, прокручивая и возвращая на место. Нитки пушатся и теряют свой первоначальный облик, истончаясь. Готовы вот-вот порваться, но упорно держат пуговки на месте.

— Кто ты такая? — девочка прекращает все свои дела, и поворачивается в сторону Дюпен-Чен, чуть хмуро осматривая ее.

— Маринетт.

— Почему ты пришла именно сюда, Маринетт?

— Женщина, которая живет в этом доме, не боится ведьм, не осуждает их. Она приютила меня.

— Приютила? — фиолетовые глазки заинтересованно сузились. — Что это значит?

Мари слабо улыбнулась. Ей, отчего-то, было радостно слышать, что этот ребенок не знал этого слова.

— Не бери в голову, — юная ведьма поджала под себя ноги, пытаясь подвинуться к девочке ближе. — Ерунда. Что ж, я представилась, теперь твоя очередь.

Девочка несколько растерялась, резко выпрямляясь, испуганно хлопая глазками.

— Как тебя зовут?

— ...лека.

— Как?

— Джулека! Меня зовут Джулека! — девочка снова сводит брови, и прижимает к себе зайку. Однако за этим суровым видом виднеются слегка покрасневшие щеки, и становится понятно, как неловко она себя чувствует прямо сейчас.

Мари хочет улыбнуться, и облегченно выдохнуть «Ну наконец-то познакомились», но вместо это имя девочки отдаем эхом в ее голове множествами голосами, среди которых выделяется один мужской. Лука.

Его сестра. Та, которую он потерял столько лет назад. Та, которая преследует ее во снах.

— Почему. ты здесь?

— Я не знаю, — она поджимает губы, и отворачивается, — Я не могу никуда уйти. Я навечно заперта в этой комнате, без возможности увидеть кого-то.

— Это ведь твой дом, Джулека?

— Да.

— И Госпожа Анарка Куффен вместе с Лукой, это твоя семья?

— Да.

— И ты понимаешь, что умерла много лет назад?

— Да.

Юная ведьма теряется. Ей больше не хочется подсаживаться ближе, и утешать маленькое дитя. Она испытывает внутреннюю тревогу, понимая абсурд всей ситуации.

— Ты не просто сон, — шепчет девушка, хватаясь за волосы на висках, больно сдавливая, и вырывая несколько. Хочется заплакать и закричать, потому что все это сводит ее с ума. Она уже сошла. Правда ведь? — Ты не просто плод моего воображения.

Джулека безразлично осматривает ее с ног до головы. Она знала, что так произойдет. Что никто не сможет войти в ее положение. Даже будучи в трезвом уме и здравии, даже если и при таких странных обстоятельствах, ее никто не сможет понять.

— Пускай я никого не вижу, — вздыхает малышка, — Но я часто слышу свою маму и брата. Они уже не очень скучают обо мне, и это хорошо. Но я. Очень хотела бы увидеть их снова.

Дюпен-Чен закусывает губу. Теперь ее накрывает волна сожаления. Стоит только представить, сколько пришлось этому ребенку сидеть у края двери, и ждать, чтобы хоть кто-нибудь нашел ее. Сколько раз ей хотелось отчетливо услышать их голоса у самого уха, почувствовать теплое дыхание у самой щеки, вместе с горячими поцелуями и объятиями. Она, наверное, позабыла глаза матери и брата, хранила у себя мутные образы родных, без возможности освежить их, до мельчайших деталей.

— Мама стала меньше смеяться. Раньше хохотала со всего, что происходило вокруг. По прежнему добрая, но слишком спокойная. А Лука стал меньше играть на своей маленькой очаровательной гитаре. Теперь же бренчит в своей комнате, когда слишком грустно или плохо.

К горлу подкатывает ком тошноты. Ужасное чувство.

— У меня есть к тебе одна просьба, Маринетт, — девочка откладывает своего зайца, и спрыгивает с кровати. Топает ножками по полу к ящикам, и достает браслет из нитей. Синие и фиолетовые нити должны были представлять из себя определенный узор, но он был сбит чуть ли не с самого начала. Украшение несколько распушилось и потеряло свой изначальный привлекательный вид. — Передай это, пожалуйста, моему брату.

Дюпен-Чен нерешительно осматривает «подарок», и протягивает руку, забирая, ворочая в руках. Девушка вопросительно поднимает на нее глаза.

— Это все, чего я так сильно хочу, — малышка едва улыбается, — Мой подарок, который я не успела подарить при жизни.

Маринетт видит эту волну облегчения, знает, что там кроется настоящий покой в ее глазах. Глазах этого очаровательного ребенка. И теперь, когда комната растворяется в очертаниях, и Мари знает, что она готова проснуться, ей хватает одного рывка, чтобы прижать это маленькое беззащитное тело к себе. Сжать так сильно, чтобы она почувствовала любое тепло, от которого была ограждена столь долгие годы.

Ее выкидывает из этого сна волна эмоций, пронзившая каждый участок тела. И даже когда Маринетт поднимается с кровати, пытаясь прийти в себя, не остается ничего, кроме опустошения. И браслета в руке.

***

Мари появляется за завтраком ближе к обеду. Точнее, к его концу.

Анарка взволнованно оглядывает ее помятый вид, чуть опухшее лицо с красными глазами, и полностью поникшие плечи.

— Снились кошмары? — заботливо ведет рукой по плечам, и помогает сесть за стол, доставая по новой похлебку и хлеб.

— Не совсем, — слышится едва внятный ответ. Девушка вцепилась глазами в стол, но перед собой его она совершенно не видит.

— Это из-за Луки? — до ведьмы не сразу доходит суть вопроса, но стоит имени нарисовать знакомый образ перед глазами, как тут же вся она оживляется, приподнимая голову. — Вы вчера засиделись до поздней ночи. Ничего ведь не произошло?

Мари отводит глаза, пытаясь вспомнить последовательность событий. Разговоры оборвались на кусочки воспоминаний и спутались в ее голове. Она уснула рядом с ним, а проснулась уже без него. Это ведь он помог ей улечься в кровать, да?

— Нет-нет, — губы дрогнула слабая улыбка, — Это не из-за него. Лука очень хороший.

Женщина заинтересовано взглянула на девушку через плечо, и стремительно отвернулась к ней спиной, дабы скрыть свою улыбку, чуть ли не до самых ушей.

— Не обижает тебя?

— Что вы, госпожа Куффен, — Мари выпрямилась, и голос ее приобрел высокие нотки, — Конечно нет! Лука просто замечательный. Да, любит надо мной пошутить, но никогда не обидит. Он очень чуткий и внимательный. Его всегда интересно и приятно слушать.

Анарка положила перед Дюпен-Чен тарелку с хлебом, а та даже и не заметила, уходя в свои разговоры о голубоволосом юноше. Она чуть посмеялась, ожидая завершение тирады.

— Звучишь как я в молодости, — довольно протянула Куффен, словно кот, объевшейся сметаны. — Когда встретила и полюбила своего будущего мужа.

— Что?! — щеки ведьмы вдруг заалели, а распушенные кончики волос поднялись вверх, словно ее ударило несколько раз молнией от такого вот заявления. — Н-нет, ч-что вы.

— Я ошиблась? — брови ее тут же подскочили наверх, пока улыбка спряталась за ладонью, взгляд на секунду мелькнул за ее спину. — Тебе не нравится мой сын?

Мари так и опешила, не зная что сказать. Она чувствовала себя рыбой на поверхности, которая не может набрать воздуха в легкие, и вымолвить хоть какой-нибудь писк, или звук.

— Н-нравится, — призналась едва тихо. — Как человек! Он очень хороший человек! Да.

— А я думал ты меня недолюбливаешь, цветочная, — послышался довольный голос за спиной, с легкой смешинкой.

Ведьма так и подскочила из-за стола, чуть ли не опрокидывая стол вместе с горячей похлебкой и хлебом. Она взвинченно завертелась в стороны, осматривая в непонимании и смущении то Луку, то Анарку.

— Ты.. Да ты.. — казалось, стоит набрать ей воздуха в легкие, как она выпалит какую-то забавную глупость, прямо как с деревом в саду, но Мари отчаянно не могла зацепиться за эту возможность. — Иди куда шел, вообще! Чего подслушиваешь женские разговоры, а?

— Ты так забавно шептала себе что-то под нос, что я, было, подумал у нас пауки в углах заговорили.

В ход пустились разнообразные предметы, начиная с тряпок, заканчивая большими деревянными ковшами. Анарке, честно говоря, совсем не жалко своей утвари, когда перед глазами летает все подряд, а ее сын заливается смехом и так широко улыбается от красных щек девушки. И не смотря на весь этот хаос — в душе тепло и хорошо.

***

Агрест ногтями водит по каменному ограждению, забивая грязь под ногти. Он водит в разные стороны, вызывая неприятные мурашки по всему телу, дающие разряд в самый мозг, от чего плечи вот-вот дрогнут в судороге, а челюсть уже сводит. Водит намеренно, вызывая как можно больше неприятных ощущений для себя самого же, чтобы заглушить свои внутренние эмоции.

Гнев, раздражительность, ревность, зависть и многое другое, что превращается в яд внутри него. Разливается по венам, проникая в самую глубину души.

Стоит ему понаблюдать в окне за «перепалками» семьи Куффен, и он уже отравлен. Погряз в своей же желчи негатива.

Девчонка, весьма симпатичная, но до жути глупая, по его мнению, слишком много себе позволяет. Слишком много забирает. Забирает все внимание. Забирает его дружбу с Лукой. Самое ценное и светлое, что у него осталось.

Адриан резко вытягивает пальцы, проводит по камню слишком резко, и его тело прошибает боль и такой дискомфорт, что хочется выломать руки, каждую фалангу, и оторвать вместе с ногтями, которые так чувствительны. Он что-то шипит себе под нос, и резко уходит. Подальше от этого дома.

Ноги несут в совершенно неизвестном направлении. И пускай плутает он по улицам деревни достаточно, перед ним все равно вырастает одно и то же место. Дом Буржуа. Не дает покоя с тех пор, как узнал, что именно там остановились черные рыцари.

Взглядом скользит по крыльцу дома, стенам, где бежевая краска начала понемногу отходить. Останавливается у знакомого окна, чьи ставни не просто имели вычурный узор, но и были окрашены в золотую краску.

Ее прихоть. Ее особенность.

Оглядывается, чтобы прислуги не нашлось в саду. В окнах тоже никого, все занавески на первом этаже плотно задернуты. Агрест подскакивает, цепляется за изгородь, и подбирается всем телом. С этим у него проблем никогда не было. Через заборы научился перепрыгивать еще будучи мальцом, когда не освоил ни грамоты, ни счета. И даже сейчас внутри все сжимается от страха. Приятного, пульсирующего страха, который бьет по ребрам изнутри. Который кричит «Исчезни».

Пробирается гуськом к дереву, и залезает почти на самую высокую крепкую ветку. Усаживается поудобнее, и только теперь заглядывает внутрь.

Она, как всегда, выглядит покорно. Тихая, грациозная, очень важная. Всегда в маске «истинной леди», даже когда находится одна, в своей комнате, никогда не снимает ее. Сидит за столом, что-то вышивая на спицах. На пальцах надеты напальчники, но он то знает, что ей они особо ничем не помогают.

— А ты как всегда занимаешься всякой ерундой, — тянет Агрест, вздыхая.

Блондинка вздрагивает всем телом. Роняет иголку, и охает от своей же реакции. Недовольно смотрит в сторону Агреста, и поднимается из-за стола.

— Вечно ты пугаешь меня, — бурчит она, опускаясь к полу.

— А ты вечно не видишь дальше своего носа, — парирует ей в ответ юноша, пытаясь прилечь на ветку, дабы принять непринужденный вид.

— К твоему сведенью, Агрест, меня это нисколько не беспокоит, так что, будь добр, отстань уже от меня со своими нравоучениями.

— Нравоучения — твое занудство, Хлоя.

— Что тебе надо? — поднимается, с иголкой, и смотрит в упор на блондина. Во второй руке сжимает спицы в руках, но только лишь потому, что с тревогой следит за любым покачиванием дерева под весом юноши.

— Пришел просто так, пообщаться.

— Пообщаться? — она вскидывает бровь, и чуть усмехается. — Тебе никогда не было интересно, как у меня дела. Простая формальность, чтобы попросить у меня что-то, или узнать.

Агрест цокает, недовольно отводя глаза. Слишком хорошо его знает. Раздражает. Его никто не должен хорошо знать.

— Так что ты хотел, Адриан? — Буржуа медленной походкой шагает к окну, и прикладывается к раме, подпирая руками голову, выражая весь свой заинтересованный вид. Но только Агрест понимает, что в этой позе скрыто кокетничество.

— Ты ведь прекрасно знаешь о гостях в вашем доме, верно? — взгляд девушки вдруг становится хмурым, и он уже чувствует первое препятствие.

— Даже не думай, Адриан Агрест, — Буржуа выпрямляется, и удаляется в середину комнаты. — То, что ты про них знаешь, уже недопустимо.

— Ну же, Хлоя, — голос становится слишком сладким для нее. Знает, как на нее подействует. И она это тоже прекрасно знает. — Ты же знаешь, эти люди — мои идеалы, мое будущее. Познакомь меня с ними.

— С ума сошел?! — голос повышается до такой степени, что ей приходится тут же стыдливо прикрыть свой рот, и опустить глаза в пол. Прислуга явно могла что-то услышать. — Ты не понимаешь. Эти люди не те, с кем тебе стоит водиться. Они опасны.

— Я уж как нибудь сам решу, с кем мне водиться, — твердо, и даже грубо рычит в ее сторону. — Могу и с тобой перестать общаться.

Давит на самое больное. Видит этот испуг в ее светло-голубых глазах. Только вот его это ни сколько не трогает.

— Я рожден для опасности, — переходит на полушепот. Подбирается ближе, и прыгает. Она взволнованно делает шаг вперед, но тут же возвращается назад, стоит ему забраться на ее подоконник. Он — хищник, что направляется к ней, не скрывая своих мотивов. Обходит стороной, заглядывает в глаза. Взгляд у него тяжелый, и она ломается под ним. — Опасность — моя стихия. Ты же знаешь это, Хлоя.

Девушка поднимает глаза, задерживая дыхание. Всматривается в черты лица, и не может оторваться. Она слишком слаба перед ним. И ничто не может обуздать ее неугомонное сердце. Она тяжело вздыхает, и опускает лицо.

— Они уходят каждый день куда-то, — шепчет едва слышно, но Агрест готов впитывать в себя эту информацию как губка. — Как только выключают фонари на улицах, тот мужчина со своими подчиненными уходят из деревни. Ночью, и иногда рано утром.

— Умница, Хлоя, — поддевает ее линию подбородка пальцами, и поднимает вверх. В глазах искры пляшут. Темные, пугающие. — Вот видишь, как ты мне помогла.

Их прощание происходит очень скомкано. Блондин попросту сбегает, а она остается одна, со своим тихим «Прощай». Лишь шелестящая листва на деревьях жалеет ее силуэт у окна. Именно он становится свидетелем того, как гордая девушка из знатного рода опускает плечи, показывая всю свою разбитость.

***

Агрест, словно бродячая псина, обхаживает особняк Буржуа, избегая лишних взглядов и перешептываний. Исхудавший, голодный и брошенный. Ничем не отличим от живой твари. Находит такую меж домов, и готов растерзать голыми руками, пока она одаривает его жалобным взглядом. Потому что эта собака — ничтожна в своем существовании, а значит и он тоже.

Ничтожество.

Таким его привыкли видеть окружающие. Он скалится им в ответ, выгибает спину, и выпускает шипы под колкими фразами. Хочет идти всем им наперекор. Заткнуть каждого, и крикнуть громче их всех, чтобы запугать, унизить, подмять под себя. Да только все идет именно так, как и говорят.

В детстве само очарование. В подростковом возрасте начинающий хулиган, и ничего более. Теперь же он просто отморозок, у которого нет никакой мечты и цели.

Юнец оживает, среди ящиков с мусором, когда из парадной выходят двое мужчин в черном одеянии. У каждого меч по бокам, и оба идут с высоко поднятой головой. Движутся достаточно активно. Хорошо походят на тени, которые так и скользят по домам обычных жителей.

Он тоже, своего рода, тень. Такая непримечательная, что родители уже давно перестали замечать его присутствие в доме. Лука тоже теряет его из виду. Злит. Злит. Злит.

Злит.

Преследует на приличном расстоянии. В голове перебирает кучу вариантов, куда же они так ходят каждую ночь. Таверну? Глухое место. Кроме стариков и неудавшихся фермеров там никого не найти. Местечко точно не для них. Прогуляться? Смешно даже рассматривать такой вариант. Это убийцы. Им некогда разгуливать по улицам в поисках осенней прогулки.

Держаться их становится сложнее, когда они покидают деревню, и забредают в самую чащу. Будь они обычными мужичками, которые пробираются через чащу, не обращая ни на что внимания, было бы куда проще. Эти же ступают по земле так, что ни один сучек под их ногой не сломается. Даже в сумерках ступают не глядя, и все равно остаются тихими, незаметными.

Агрест в этом плане отставал. Он замедлялся каждый раз, когда на земле у дерева находилось слишком много свежего хвороста, еще не успевшего отсыреть. И когда он в очередной раз отвлекся, чтобы перелезть через поваленное дерево, все пошло не по плану. Стоило поднять голову, а впереди уже никого не было. Пропали из виду. Исчезли.

Ребра сжимали сердце в тиски. Упустил?

— Ты ловкий, но очень шумный и не внимательный, — надменный голос позади, и перед лицом Агреста виднеется серебристый клинок. Ровный, чистый, без единой царапины. А за ним грубое мужское лицо, с четкими выраженными скулами, и зеленые глаза, прямо как у блондина. Это сходство между ними дарит ему незабываемое чувство радости и удовлетворенности, от чего юноша улыбается, вызывая настороженность у солдат. — Итак, Адриан Агрест, что же тебе нужно?

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— О, юная леди, к которой вы наведывались сегодня утром, произносила ваше имя с таким волнением, что трудно было не запомнить, — Адриан чувствует себя открытым, как книжка. Его видели. Слышали. О нем знают. — Повторяю свой вопрос: что тебе нужно?

— Я хочу присоединиться к вам, — выпячивает грудь, навстречу клинку, и поднимает голову. — Меня не привлекает вся эта обычная жизнь. Ни бедняка, ни богача. Хочу служить армии.

— Если так отважишься, вступай в королевскую армию, — хмыкает мужчина.

— Мне не нужна королевская армия. Их взгляды не схожи с моими.

— А каковы твои взгляды?

— Я хочу убивать, — их взгляды сталкиваются в танце искр. Одни решимости, другие заинтересованности. Каждый ощущает тягу ко второму, потому что видят друг в друге себя, свои амбиции, которые так похожи как две капли воды. — Вы охотники на ведьм, правильно? Я готов убивать.

— Готов, говоришь? — усмехается черный рыцарь, и отводит клинок в сторону. — Пойдем, юнец. Я покажу тебе ведьму. Сегодня нам точно повезет.

У Агреста магма под кожей. Он горит от предвкушения и возбуждения. Его не отпихнули, не послали. Взяли с собой, чтобы проявить себя. Это ли не главное счастье в его жизни?

Плевать, ему безразлично кого убивать. Хоть человека, хоть животное, хоть мифическую тварь. Ему просто необходимо это.

Его ведут к какой-то поляне, где стоит дом. Дом, которого раньше он не видел, хотя любил гулять в этом месте. Дом ведьмы. Это объясняет, почему его не было видно людскому глазу.

— Что мы будем делать? — нагоняет мужчину, и говорит в полшепота, в то время, как это совсем не обязательно. Рыцарь усмехается. Чувствует его взволнованность.

— Ловить.

— Она здесь?

— Нет. Но скоро будет.

Следуют в хижину. В самую глубь дома. Некоторые ящики вывернуты, и все вещи разбросаны по полу. Черный рыцарь без задней мысли проходится по ним, пачкая ценные шелка и мантии.

— То есть... Эта ведьма прибудет сюда к вам сама, прямо в ловушку?

— По крайней мере, мы на это надеемся, — вздыхает мужчина, зачесывая свои волосы назад. — Ведьм поймать крайне трудно, когда у них безграничная магия в руках, и полно уловок, а у тебя в руках только меч. Жизнь, знаешь ли, ставит тебя в затруднительное положение.

— Вы самый крутой охотник, который только существует, — юноша заваливается на кресло-качалку. Она недовольно скрипит, как и весь дом на присутствие непрошеных гостей. — Я слышал, что вы сами создали инквизицию. Думаю, вам и меч не нужен, расправитесь с ведьмой голыми руками.

Он льстит ему, всячески одаривая комплиментами заслуги воина. Не понимает реакции, потому что лицо его безучастно. Он где-то не здесь. Взгляд его устремлен в никуда, а руки то и дело крепко сжаты, растягивая кожаные черные перчатки.

-... а вас?

— Что? — выпутывается из раздумий, и поворачивается в сторону блондина.

— Спросил как вас зовут. Меня то вы уже знаете.

— Плагг Гласьер, — юноша уже готов открыть рот, чтобы что-то сказать, но мужчина подносит палец к губам, призывая замолчать. — С этой минуты ни единого звука, ни шороха. Даже дышать старайся максимально тихо. Ты меня понял?

Следует короткий кивок.

Охота началась.

Конечно, в глазах блондина это явно не похоже на охоту. Скорее, ожидание чуда. Только вот чуда все не было и не было. Тело изрядно затекло, и устало от бездействия. Гласьер, вместе со своим вторым солдатом, выглядели спокойно и непринужденно, будто сливаясь с интерьером. Становились его частью.

Ему начало казаться, что работа черного рыцаря — сплошное ожидание, бездействие. Скукота, одним словом.

Только вот шаги, которые слышаться на крыльце уже ближе к полуночи, полностью смахивают всю пелену тоски. Ему хочется подорваться с этой кресло-качалки. Вскочить на ноги, и рвануться вперед. Желательно спрятаться где-нибудь в углу, и не высовываться.

Вместо слов и указаний жестами ему достаточно одного лишь взгляда Плагга. Зеленые глаза в темноте стали, будто-бы, на несколько тонов темнее. Зрачки расширились до нечеловеческих размеров. Он в предвкушении.

Ручка двери медленно опускается, и дверь, с ужасным скрипом приоткрывается. Виднеется тонкая женская рука, которая с изяществом проводит по двери, толкая во внутрь дома. Гласьер, засевший в углу, напрягся всем телом. Он, словно перетянутая струна, вот-вот лопнет, дернется в сторону, и понесет за собой хаос.

Кто бы знал, чего ему стоит эта выдержка. Терпение на исходе, и он, кажется, двигается чуть вперед, чтобы поскорее увидеть лицо незнакомки.

Фигуру, которую он видит. Мантию, которую он видит. Волосы, которые он видит. Лицо, которое он видит.

Смотрит. Пожирает взглядом. Хочется закричать «Ну же, посмотри на меня, обернись ко мне, подойди ко мне!».

Профиль стал более статным, взрослым. Скулы более выраженные. Нет больше тех девичьих щек, и веснушек вместе с ним. Губы такие же выразительные, цепляющие. Глаза стали словно лисьи. Из них так и сочится надменность, гордыня, статность, хитрость. Ее преимущество.

Она стала женщиной. Безумно красивой. Страстной. Волевой.

Он хочет вцепиться в ее бледноватую кожу, и сжать так крепко, чтобы просочилась кровь. Прижать к себе, убить в своих объятиях. Он был бы не прочь просидеть с ее бездыханным телом вечность, упиваясь сладостью победы и горечью утраты.

Глаза ее распахиваются в удивлении, но лишь на несколько секунд. Она закрывает за собой дверь, и молча оглядывает всех сверху вниз.

Агрест теряет почву под ногами. Красива. Образ величия творит с его телом всякую чертовщину. Еще недавно оно ныло от долгого сидения на месте и усталости, а сейчас вдруг онемело. Не было сил и пальцем шевельнуть. Неужели только один ее взгляд сотворил с ним такое, или она уже начала использовать магию?

— Не ожидала увидеть тебя так скоро, — голос без единой дрожи, слегка низковат, и оттого так сладок. — Тем более здесь.

— Ждала нашей встречи? — вскидывает бровь. Смотрит вкрадчиво, без единого намека на улыбку.

— Ну что ты, — чуть ведет плечом, поддевая мысом обуви мантию, которую она покупала своей любимой ученице года три назад. Давно уже мала, но хранится до сих пор. Это греет душу. — Надеялась никогда не увидеть тебя вновь.

— Где ведьмы? — тон ее становится серьезным, грубым.

— Ты о своих сестрах, которых уже убили, или тех, кому еще предстоит сгореть на костре? — тон его становится ехидным, язвительным.

Оба стоят друг друга.

— Ты поплатишься за все, что сделал с ними, — резко отдергивает мантию, и достает маленький кинжал. Поднимает в воздух, и кидается в сторону инквизитора, желая нанести ему смертельную рану. — Чертов подлец!

Адриан, завидев оружие, ощутил приток крови в самые кончики пальцев, и тут же подскочил вверх, желая перехватить. Но из-за неуклюжести в теле только запнулся о доски. И пока «мальчишка» возился со своими ногами, черному рыцарю достаточно было доли секунды, чтобы подскочить со своего места, и обнажить клинок.

Взмах.

Протыкает в самое сердце. Надеется, что лезвие пронзило всю ее грудь, и для большей удачи пытается прокрутить в сторону, раздвигая ребра в стороны. Он в предвкушении страха, боли, отчаяния и слез. Хочет услышать хрипы, в которых она будет умирать на его руках. Хочет видеть ее кровь на своих руках. Хочет затмить жизненный блеск в ее глазах.

Но крови вовсе нет. Звука крика тоже. Даже хруста ребер не слышно. А на лице лишь одна надменная улыбка, которая задевает его эго.

Вся ее кожа, весь силуэт начинают слегка светиться, и вместо живого человека пред ним кукла, сделанная по ее подобию, одетая в ее вещи. На лице манекена уже была нарисована эта ухмылка. Она все знала. Поиздевалась над ним.

Он злостно рычит и вскрикивает всей грудью, вынимая оружие из бревна. Вокруг летают щепки, а внутри него фейеверки безумства, разлетаются с такой же скоростью.

— Трусиха! Грязная тварь! — он пинает свой стул в сторону, и Агресту с другим подчиненным приходится отступить назад, чтобы не попасть под горячую руку. Гласьер выходит на крыльцо, и, не жалея своих голосовых связок, кричит что есть мочи. — Я убью тебя, Сталак!

В воздухе гремит смесь ярости и злости. Звучит приказ. Ее смертный приговор.

Кто сказал, что охота на ведьм только