Звон Колокольчика

Хлое приходится, буквально, тащить на себе эту девчушку. Она явно не в восторге от всего этого, но видя, как разволновалась эта бедная девочка, просто невозможно не помочь.

Она заходит в просторное помещение, самое большое, после гостиной, где их никто не найдет здесь. Библиотека.

Книжные полки стоят вдоль стен, и совсем не помешают им в танцах. Если у них вообще получится сегодня станцевать.

— Успокойся, — мягко, но твердо, говорит Буржуа, усаживая ее на диван, рядом с читальным столиком. — Дыши глубже. Посмотри на себя, совсем лица нет. Откуда ты знаешь господина Гласьера?

— Господина Гласьера? — Мари поднимает на нее глаза. Они буд-то в тумане, а ее замедленная речь говорит о том, что она не в себе.

— Да. Откуда ты узнала про этого странного человека?

— Мы... Я... На поляне.

— Какой еще поляне? — блондинка хмурит брови. Она не собирается терпеть это состояние, и резво бьет по щеке. Не слишком сильно, чтобы показаться грубой, но этого достаточно, чтобы моментально привести ее в чувства. — Ну что? Пришла в себя?

— Д-да, кажется, — шепчет Дюпен-Чен, испуганно поглядывая на девушку. Теперь ее мысли чуть прояснились, а шок умело борется с легким пощипыванием на лице от удара чужой руки.

— Отлично, тогда давай еще раз, — она смотрит на нее сверху вниз, и, кажется, юная Буржуа обеспокоена не меньше, чем ведьма. — Откуда ты знаешь Господина Гласьера?

— Мы познакомились в лесу, на поляне, недалеко отсюда, — признается Дюпен-Чен. — Я собирала травы, а он был там со своим войском... Спросил, что я делаю там. Сказала ему как есть. Не знаю, почему он решил, будто бы я травница.

— Тогда почему ты так испугалась? — Хлоя выпрямляется, и отходит в сторону, к окну. Смотрит вдаль, но все еще искоса наблюдает за своей новой знакомой. — Маленькие овцы и то не так пугливы перед волком, как ты перед этим человеком.

Дюпен-Чен не знала что и ответь. «Ничего особенного, просто я ведьма, а он охотник. Теперь я точно как овечка, а он как волк. Я знаю, что он хочет убить меня. Съесть меня». Если так и сказать, то эта девушка ее точно не поймет. Еще выгонит отсюда, и сдаст этому монстру.

— Не знаю, я... Просто не доверяю этому человеку, — мямлит она себе под нос. — Он выглядит таким ужасающим, опасным.

Ответ более чем глупый, но Хлоя не спешит с этого рассмеяться. Напротив, брови ее уже хмурятся не так сильно, а подозрительности стало куда меньше. Она вздыхает, и подходит ближе.

— Он тоже не вызывает у меня доверия, — признается совсем тихо, словно это какой-то секрет. — Не знаю, зачем он пришел к нам, но явно не просто так.

— Почему он остановился здесь?

— Мой отец — почетный дворянин в этих краях. И, как наиболее приближенный человек к королевству, только он может принять таких почетных гостей, как господина Гласьера. Хотя, уж именно этого месье я никак почетным не назову.

Мари чувствует секундное расслабление в теле, и чуть улыбается, вызывая удивление со стороны Буржуа.

— П-Почему ты улыбаешься? — Хлоя настолько растерялась, что вид ее выглядит даже несколько забавно, и Мари уже не может сдерживать широкую улыбку, чуть посмеявшись.

— Извини, я просто очень рада, что ты не осуждаешь меня за это. Он же ваш гость, — Дюпен-Чен пожимает плечами, пытаясь спрятать улыбку.

— По крайней мере, я рада, что не у одной меня такое ощущение, — блондинка чуть выдыхает, позволяя себе тоже слегка улыбнуться. — Не в моих интересах обсуждать наших гостей с незнакомцами, но раз тебе стало лучше, то сделаем исключение. Теперь давай познакомимся лучше. Я Хлоя Буржуа, дочь Одри и Андре Буржуа.

— А я Маринетт Куффен. Просто Маринетт Куффен.

— Кто же твои родители?

— У меня... Нет родителей, — уголки губ слегка тянутся на верх, а сама она неловко пожимает плечами. — Все, что у меня сейчас есть, это Госпожа Куффен и Лука.

— Извини, прими мои соболезнования.

— Все нормально, правда.

— Почему ты решила научиться танцевать? — вдруг спрашивает ее Буржуа, присаживаясь напротив. — Хочешь пригласить кого-то на праздник осени? Или кто-то уже пригласил тебя?

— Ох, нет, нет, конечно нет. Госпожа Куффен сказала, что там будут танцы и музыка, так что мы решили, что мне нужно научиться танцевать, — юная ведьма неловко закусила губу. Отчего было неловко признаваться перед новой знакомой, что туда она сможет попасть, только если пригласит Луку. — Тем более, у вас здесь все немного. иначе, чем это было у меня. Мне так неловко, что я не знаю некоторых банальных вещей.

— Теперь понятно. Что ж, Маринетт, тогда, начнем наши занятия.

И все волнение юной ведьмы рассеялось. Ей было достаточно легко сделать первый шаг навстречу Хлои, точно также, как и остальные шаги в вальсе, в танцах для бала, и даже простых движениях в повседневной жизни.

Одри была права, они легко подружились. Теперь уроки танцев заканчивались не просто рекомендациями Хлои, а их легкими посиделками и разговорами. Анарка начала было беспокоиться. Ее грызло внутреннее чувство вины за то, что она привела Маринетт в этот дом, где обитает инквизиция. Однако, Мари это, казалось, совсем не беспокоило. Она шла на все встречи с юной Буржуа с большим энтузиазмом, и уже через несколько дней был заметен результат.

Дюпен-Чен стала более грациозной, едва тихой и аккуратной. Лука с особым интересом наблюдал, как она стала стучать пальцами по столу, словно по невидимым клавишам. Представляла ту музыку, которую ей иногда играла Хлоя на своем пианино. И стоило ей уйти в нее с головой, как она кружила на кухне, под самую ночь, вокруг столов, что-то тихо напевая под нос.

Куффену стоило больших усилий все время прятаться в тени стен, за проемами, и не смотреть так открыто. А наблюдать ему нравилось. В эти моменты она была такой открытой. Такой зачаровывающей. Такой яркой, привлекательной и соблазнительной. Но вместе с этим, она была недосягаема для него. И юноше приходилось в одиночку справляться со своими чувствами, обуздать которых он не мог в силу своих фантазий.

Ему нравилось, что у Маринетт появилось новое чтиво. Нравилось, когда она вставала раньше обычного, дабы побольше почитать на дневном свете, нежели под слабым свечением от керосиновой лампы. Время суток не имело значение, потому что в любой момент она была прекрасна для него. В такие минуты ему открывалась ее тихая вдумчивая натура, с безмолвными эмоциями. У Куффена было желание подарить ей все книги этого мира, или даже написать свою. Хотя писатель из него был так себе. Но для нее он бы обязательно что нибудь придумал.

Он, как и Анарка, был обеспокоен тем, что Дюпен-Чен стала куда чаще уходить в особняк Буржуа, засиживаясь там до поздна. Они не говорили об этом. Но каждый понимал, что там ее враг, ее личная мышеловка, которая могла захлопнуться в любой момент. И это время ожидания давило. Каждый раз отпускать ее было тяжело. Один шаг за порог, и сердце сдавливало в диком страхе. Отпускало только тогда, когда поздно ночью слышался скрип двери, и тихое нежное «Я дома».

Праздник близился со стремительной скоростью. Вот уже через два дня. Это было ощущаемо. В центре деревушки стояло много разговоров о тыквенных угощениях, уже понемногу ставили столы, кому было уж совсем невтерпеж. Некоторые деревенские детишки мастерили маленькие украшения в виде тыковок, разноцветных листьев, которые уже успели сменить свой окрас. Все это было настолько замечательно для маленькой ведьмы.

От этого Маринетт ушла в сладкие грезы, предвкушая все радостные события. Дни, которые она провела с новой подругой, которыми их уже точно можно назвать, были лучшими, счастливыми, и тихими от опасности. Опасности, которую в своей голове всегда держал Лука. Он не знал, были ли они в курсе на счет природы Дюпен-Чен, по крайней мере, он надеялся, что они никогда не узнают об этом.

Это затишье стало не единственным для Маринетт. Адриан тоже пропал. И если этого не замечали ни Мари, ни Лука, то Анарка замечала все. Она обдумывала все это целыми днями и ночами. Теперь уже праздник осени не казался ей таким уж хорошим. Она чувствовала, что здесь что-то не так.

— Госпожа Куффен, на вас лица нет, — юная ведьма аккуратно коснулась ее лица, наклоняясь, заглядывая в ее лицо. — Хотите чаю? Заварю вам ромашки. Поможет расслабиться и немножко вздремнуть.

Женщина слабо улыбается, оглаживая руку девушки.

— С большим удовольствием.

Синеглазка легкой походкой движется на кухню, покачиваясь из стороны в сторону. На кухне все меньше и меньше слышно громыханий. Мари действительно стала менее рассеянной. Она привыкает к этому месту, к этому дому. Почти месяц, как она находится здесь, и, кажется, ее все устраивает.

— Ты хорошо проводишь время с Хлоей? — Анарка забирает свой ромашковый чай, и удобнее присаживается на диване, пока Дюпен-Чен укрывает ее шалью.

— Да, — в голосе столько уверенности и счастья. — Я уже освоила все танцы к празднику, и почти выучила весь вальс для балла.

— Ты бы хотела попасть на балл, Маринетт? — вдруг спросила ее Куффен, ловя хрупкие девичьи руки. — Хотела бы ты ту роскошную жизнь, которой живет сейчас Хлоя? Хотела бы ты быть выше этой деревни, и жить в городах, поближе к королевству? Там куда лучше жизнь. Намного больше еды, лекарств. Жизнь там куда больше и удобнее. Легко чему-то научиться, и работать в любимом деле.

Юная ведьма несколько растерялась от столь неожиданных вопросов. Она молча присела рядом, оглядывая лицо Анарки. Не понимала ее эмоций. Дюпен-Чен сложила руки в замок перед собой, чуть нахмурив брови. Ей вдруг представилось, где она в роскошных платьях, разгуливает среди других юных дам, таких же красиво одетых, с веерами. Помимо этого, она вдруг представила себя на балу, и ей, честно признаться, хотелось там побывать.

— Знаете, госпожа Куффен, — тепло улыбнулась девушка, беря ее руки в свои, — Все здесь куда мне ближе и дороже, чем та жизнь, о которой вы мне говорите. Конечно, из всего этого мне бы хотелось примерить красивое платье, но не более.

Они начинают смеяться, и Анарка чувствует, что все идет так, как надо. Правильно, в нужном русле.

Сбоку слышатся шаги.

— Цветочек, не хочешь прогуляться? — Лука становится рядом, засунув руки в карманы. Выглядел он несколько несобранным.

— С большим удовольствием, — девушка широко ему улыбается. Обнимает женщину, и спешит на улицу с Лукой. Теперь она проходит мимо своей мантии не глядя на нее, не вспоминая про нее. И юноша это тоже замечает. И это не может не вызвать улыбку на его лице. В его груди снова зарождается надежда, которая шепчет ему, что эта девушка становится ближе к нему, и все дальше от своей природы. Возможно, у него все же есть шанс. И это зерно растет в его груди, превращается в желание.

— Куда мы идем?

— В одно замечательное место, которое тебе, несомненно, понравится, — Лука улыбается, чуть приобнимает ее со спины, оправдывая это действие легким «Ты просто идешь как капуша, тебе нужно идти быстрее, иначе мы никуда не успеем».

Они приходят в какую-то лавку, и Дюпен-Чен замирает чуть ли не на пороге, завидев несколько мотков ткани, разного цвета, баночки с ножницами, кучу свисающих лент, мерной линейки и прочего оборудования для шиться.

— Что... это?

— Твое будущее платье, — шепчет ей на ухо Куффен, придерживая за плечи, и подталкивая внутрь. — Если тебе хоть что-то понравится здешнее. Это, конечно, не шелка, о которых ты говорила, но тоже все очень красивое.

— Ты. Все слышал?

— У нас дома просто... Все очень хорошо слышно, — оправдывается, но эта игривая ухмылка его выдает.

— Лука Куффен, у тебя дурная привычка вечно подслушивать разговоры! — слегка хмурит брови. Видно, как дергаются ее руки, хочет взмахнуть ими, и хорошенько побить по плечу, груди и спине. Однако, уроки этикета с Буржуа на лицо. Сдерживается, ведет себя, как настоящая леди. Это радует и печалит одновременно.

Он не прочь, если она побьет его. Он не мазохист, ни в коем случае! Просто это хорошая возможность, когда она может коснуться его вот так, не задумываясь.

— Просто вы всегда говорите о чем-то важном, когда я рядом. Все, Маринетт, пошли. Господин Жак нас уже заждался.

— П-постой, но у меня совсем нет денег, — смотрит на него так испуганно. — Я не могу позволить себе платье, Лука!

— Ты так и не поняла? — он улыбается широко широко, чуть заправляя ее волосы за ухо. — Это мой подарок тебе, цветочек. Выбирай, какое понравится. Все расходы беру на себя.

Дюпен-Чен глядит на него неверящими глазами, открывая рот, чтобы воспротивиться, обругать за бездумные траты на нее, но вместо этого краснеют только щеки.

— Юная леди, вы уже определились с цветом? — с доброй хрипотцой интересуется старичок у прилавка, поправляя свои очки.

— Она сейчас все осмотрит! — отвечает за нее Лука, ловко разворачивает в сторону тканей, и смеется ей в спину. Радости его нет предела. Радовать ее вот так — безумно приятно.

Они застревают здесь на полтора часа, но это нисколько не изматывает их. Куда больше трудностей вызвал выбор ткани, точнее ее цвет. Все они так хорошо подходили ей, что бедная ведьмочка не знала куда себя деть, сомневаясь из раза в раз.

— Маринетт, — Лука мягко касается ее руки, — Выбирай все, что нравится. Тебе идет все.

— А какое... Нравится тебе, Лука? — вдруг спрашивает она, поглядывая на него.

Юноша несколько опешил, что его мнение ее интересует. Он пересмотрел предложенные варианты, и указал на кусок бордового цвета.

— Вот это. Я думаю, оно пошло бы тебе куда больше остальных.

Дюпен-Чен задумчиво рассматривает ткань, и слегка кивает. Девушка смущенно ему улыбается.

— Мы берем это! — Лука звучит гордо и счастливо, пока Маринетт не может скрыть свою радость и тихий смех. Они выходят из лавки, в полуобнимку.

— Позволь проводить тебя до Хлои, — тихо просит Лука. Знает, что она ему не откажет, но не может не спросить. Она ему коротко кивает, и он снова чувствует себя счастливым. Юная ведьма стала явно более сговорчивой, но только потому, что она снова делится своими впечатлениями о новой книге, которую ей одолжила Буржуа.

Они доходят до ее дома за пару минут, и проходят внутрь, где их встречает не просто служанка, а юная хозяйка этого дома.

— Ну наконец-то, я тебя заж-, — блондинистая особа прерывается на полуслове, замечая Куффена. — Лука? Здравствуй. Не ожидала тебя здесь увидеть. Какими судьбами?

— Просто провожал Маринетт, — едва улыбается он, обеспокоенно оглядываясь по сторонам. Черных рыцарей здесь не видно и не слышно, хотя он ожидал, что здесь все кишит ими.

Буржуа несколько секунд осматривает их, подмечая некоторые детали для себя, и несколько заинтересованно хмыкает.

— Не хочешь остаться? — предлагает она ему с особым энтузиазмом. И, не дожидаясь ответа, поворачивается к служанке. — Заберите, пожалуйста, у Господина Куффена вещи. Лука, ты сегодня будешь особым гостем, который оценит мои старания. Скажешь со стороны, не прошли ли мои уроки даром.

— Что? Н-не стоит, Хлоя, я... Я же просто буду неловкой! — щеки Мари снова краснеют, а Буржуа машет рукой.

— Милая, я думала, мы давно избавились от твоей неловкости, — фыркает Буржуа, подхватывая их под руки, ведя в сторону гостиной. Она усаживает Куффена на кресло, откуда видно все, а Мари прямо перед ним, такую неловко краснеющую.

Буржуа не отводит с нее глаз. Ей впервые доводится видеть ее такой. И никакие сплетни не могли вывести очаровательную синевласку на такие эмоции.

Блондинистая особа занимает свое место у пианино, начиная слегка перебирать клавиши. Музыка приятно будоражит души влюбленных, и у каждого начинается свое представление.

Маринетт скована. Она не запинается, помнит каждый элемент, но тем не менее ее руки слегка подрагивают вместе с ногами. Девушка прячет свои глаза под челкой, старается лишний раз не смотреть на Куффена, потому что знает, что она там «застрянет». Не сможет больше отвести глаз от его лица, ведь там, непременно, отразится все его восхищение к ней.

И она нисколько не ошиблась.

Юноша тонет в ее танце. Проговаривает про себя, что ничего лучше не видел. Его губы слегка приоткрыты в полуулыбке, и он совсем не моргает, глядя на нее, как на восьмое чудо света. Спина его потеряла осанку лишь потому, что он тянется к ней всем телом и душой. Если бы он мог не сдерживать себя, точно бы протянул руку, чтобы коснуться.

Настолько он был очарован ей.

Но больше всего ими была очарована юная Буржуа. Голубоглазка не смотрела на пианино. Куда больше интереса вызывали эти двое. Видеть Луку таким — открытие ее маленького мира. Никогда прежде Хлоя не замечала за ним такого интереса, увлечения в ком-то. Если бы она не умела разбираться в людях и их чувствах, она бы все равно поняла, что между ними есть нечто большее, чем дружба.

И это слишком прекрасно.

Внутри все ликует и поет, течет сладкой негой от их вида. Настолько хорошо они смотрятся друг с другом. Настолько красиво выглядит их тихая любовь. И в том, что Мари влюблена в сына Анарки, она нисколько не сомневалась. Ее сверкающие глаза она тоже подметила тогда, при входе в ее дом. Их она тоже видела впервые. Потому что появлялись они только рядом с ним.

На лице Буржуа показалась легкая улыбка. На минуту ей померещилось, что в этой гостиной сейчас танцует не Маринетт, а она. Вместо внимательно наблюдающего Луки сидит Адриан, и точно также смотрит на нее.

Сладкая нега, текущая по ее телу, сменилась на боль. Тупую боль, что пульсировала в каждом участке тела, от самого сердца.

Нет. Адриан никогда не посмотрит так на нее. Он никогда не был увлечен ей, как Лука Маринетт. Он ни за что не согласится сесть и посмотреть на ее танцы, игру на пианино, или какие-либо еще домашние хлопоты и таланты. Даже ее вышивка вызывает у него скукоту в глазах. Ей ни за что не прыгнуть выше своей головы, чтобы впечатлить его, и завоевать то сердце.

Ноты начинают фальшивить, и игра резко прекращается. Буржуа опускает руки, отводя глаза, зная, что сейчас на нее обратят внимание.

— Хлоя, все хорошо? — ее подруга всегда беспокоилась за нее слишком сильно. И девушке это нравилось в ней. Дюпен-Чен была искренне в эти моменты. И забота эта не была чем-то лишним. Она не душила Хлою. Это была ее поддержка и опора.

— Да, все в порядке, просто... Немного устала, — Буржуа натягивает свою фирменную улыбку, которая никогда и ни у кого не вызывает подозрений. Как настоящая. — Ты замечательно справилась, несмотря на свое смущение. Лука, что скажешь?

Юноша широко улыбается, пряча свой смех за легкими поворотами вокруг себя. Чуть расхаживается вдоль диванов, и возвращается обратно.

— Это было... Очень красиво, — произносит на одном дыхании Лука, делая несколько шагов ближе к Дюпен-Чен. — Мы сошьем тебе платье к празднику осени. И... Если ты станцуешь в нем, ты будешь просто неотразима, Маринетт.

Буржуа улыбается, и пытается прикрыть ее рукой, сценически покашливая местами.

— Маринетт, я нашла там одну книгу, которая точно написана для тебя. Она на подоконнике, в самом дальнем углу, можешь забрать ее.

— Д-да, конечно, — девушка стремительно разворачивается, отходя.

Буржуа пользуется моментом, подходя ближе к юноше.

— Тебе бы пригласить ее на бал, — шепчет едва слышно, вызывая румянец на его щеках, что смешит ее еще больше. — Не думай, что я не вижу, как ты светишься рядом с ней. Ты как яркое пламя, которое не обуздать. Так дерзай, и пригласи ее на этот вечер, полностью.

Куффен неловко прочищает горло, спешит отойти от Буржуа.

— Цветочная, поторопись, нам уже пора домой! — голос его ломается от напряжения, и юная хозяйка дома не сдерживает больше смеха.

— Иду-иду! — Дюпен-Чен возвращается с книгой в руках. Они торопливо прощаются с Хлоей, и уже у самых ворот она кричит ей «Обязательно приходи ко ме завтра снова!». Маринетт смеется, и кричит в ответ «Хорошо».

Их поход до дома превращается в прогулку, пускай и слегка прохладную, потому что осень дает о себе знать. В дом они заходят с красными щеками и носами, под тихий смех и шепот.

— Матушка заснула, — предупреждает ее Лука. — Твой чай здорово помог ей справится с головной болью.

Мари слегка улыбнулась. Девушка в спешке стягивает с себя ботинки, которые ей подарила Анарка. Слегка поношенные, но по прежнему теплые и удобные, самое то в такую погоду. Стягивает с себя теплую накидку, и, не дав юноше раздеться до конца, хватает его за руку, утягивая в сторону лестницы.

— Пошли скорее! — улыбка на ее лице такая яркая, широкая, а весь ее вид так и говорит о нетерпении. Явно торопится что-то сделать или показать.

— Куда мы идем? Что такое?

— Сейчас, Лука, пару минут, — запыханно шепчет она, переступая через несколько ступенек сразу, чтобы быстрее подняться к своей комнате. Распахивает двери, утягивая Куффена за собой, и движется к столику с зеркалом. Открывает один единственный ящик, и копается несколько секунд в нем, переворачивая все содержимое.

Наконец, она поворачивается к нему с особым волнением. Мышцы ее лица подрагивают от того, как она пытается сохранить свой естественный вид. Руки ее плотно сжаты в кулачки, но даже так видно, что там что-то есть.

— Спасибо тебе, Лука, за чудный подарок, — выдыхает она, делая к нему несколько шагов вперед. — Думаю, настал мой черед тебя благодарить. Конечно, это не настолько ценная вещь, как мое новое платье, но, все же, носи его, думая обо мне и... своей сестре Джулеке.

Грудь юноши сдавливает тоска, выпуская свои шипы. Они тянутся в самую глубь, впиваясь в опечаленное сердце лишь от одного, родного имени. Он с замиранием наблюдает за тем, как ее руки, словно цветок, распускаются перед ним, и на ладонях покоится чудный браслет из красивых нитях. Браслет, о котором когда-то мечтала его сестра. Браслет, который она хотела связать своему брату в знак победы над своей «смертью». Так она планировала встать на ноги, и с нова быть рядом со своей семьей.

Маринетт пугается, когда Лука, словно статуя, принялся тяжело дышать, позволяя своим слезам течь по щекам.

— Э-Это не самый хороший подарок? — взволнованно защебетала она, не зная что делать. Хотелось подбежать ближе, чтобы обнять, утешить и извиниться. И вместе с этим хотелось спрятать эту вещь, чтобы она не напоминала ему о том, что он так старался позабыть.

— Это самый замечательный подарок, Маринетт, — шепчет юноша, делая резкий шаг к ней, впервые прижимая девушку так крепко в свои объятия, что у двоих резко переворачивается все внутри. Зарывается носом в ее волосы, пока она прячет лицо в его груди. Оба тянутся друг к другу, желая обнять крепче, быть ближе. — Спасибо. Спасибо тебе большое.

— Наверное, мне не стоило упоминать твою сестру вот так, еще и перед праздником осени. Но знаешь, мне, почему-то, кажется, что она очень сильно любила тебя, дорожила тобой, и хотела самого лучшего для тебя. Пора отпустить ее, Лука. Всем вам пора двигаться дальше.

Над ухом слышится тихий всхлип, а тело в ее руках начинает слегка подрагивать. Мужское горло переполнено слезами и безмолвным криком. Эта боль застряла слишком глубоко.

— Одна женщина мне как-то сказала, — шепчет Мари, слабо улыбнувшись, — Что не нужно скорбить по тем, кто умер. Каждый раз, когда ты оплакиваешь того, кто мучался в страшных муках, ты пробуждаешь всю его боль в том мире, куда она попала. Ее душа снова погружается в пучину страданий.

Юноша всхлипывает снова, куда громче, надрывистей.

— Все хорошо, Лука, — девушка укладывает ладони на его спину, успокаивающе поглаживая. И с каждым новым касанием его черствая броня под кожей раскалывалась на маленькие части, иссякая, освобождая плоть и душу.

Впервые за множество лет он чувствует такое облегчение в чьих-то руках, такую свободу. Ему кажется, что за его спиной распускаются новые крылья, которые он готов расправить, чтобы почувствовать себя снова живым. Он здесь. Вместе с ней. И он готов открыться.

Мари принимает его всего в эти минуты, такого слабого и беззащитного. Такого уязвимого и нежного одновременно.

Это благословение.

Они сидят так некоторое время, пока его боль в груди не пропадает. Слезы на щеках давно высохли, оставив после себя только неприятное стягивающее ощущение на лице. Куффен слегка сонный, но лишь потому, что ему так хорошо рядом с ней. Она его покой. Его собственное тепло и поддержка.

— Моя мама, наверное, успела тебе рассказать, как мы лечили Джулеку, — бормочет Лука под нос, глядя в стену напротив. Мари же откликается на его голос вопросительным взглядом, поднимая на него глаза. — Долгое время я думал, что это была лекарь, но, как оказалось, моя матушка прибегла к помощи ведьмы. И, долгое время, я просто ненавидел их всех. Думал, что они убивают ее.

По рукам Дюпен-Чен пробежали мурашки. Какое-то зерно сомнения вибрирует внизу ее живота, вызывая дрожь во всем теле. Ее вот-вот начнет трясти от этого разговора. Ей не по себе. Ей хочется сбежать отсюда. Ей хочется, чтобы мир остановился на этом моменте, и не продолжался вовсе.

— А потом, — поворачивает голову к ней, едва улыбаясь, — я понял, что они подарили ей последние дыхание к моменту смерти. Пытаясь совладать с Богом, они сделали большое чудо, которое я не увидел сразу. Был слеп и глуп. Не оценил такого дара. Я бы, возможно, хотел найти ее, и отблагодарить, но вряд ли уже найду. Время сейчас непростое.

— Так ты... Не призираешь ведьм? — неверяще спрашивает его в полушепоте девушка, чуть приподымаясь, и поворачиваясь к нему всем телом.

— Разве я похож на того, кто призирает ведьм? — усмехается Куффен, улыбаясь шире. — Я бы, думаю, хотел даже быть ближе к ним.

Мари вдруг восторженно охает, и кидается ему на шею, радостно посмеиваясь, и шепча на ухо, какой он замечательный. Если бы Лука не знал всего этого, он бы знатно удивился. Но сейчас юноша крепче прижимает ее к себе.

— Мари, — тихо зовет он ее, аккуратно укладывая руки на ее талию, чуть отодвигая от себя. Впервые называет ее так сокращенно, отчего ее сердце порывается навстречу этому ласковому обращению, желая протиснуться сквозь ребра. — Подари мне танец, на празднике осени, прошу тебя.

Смотрит на него, как завороженная. Губы слегка приоткрыты, пока глазами изучает его лицо. И когда их взгляды пересекаются, они понимают, что каждый из них взволнован не меньше другого.

— Это только потому, что я взяла пару уроков танцев?

— Даже если бы их не было, и ты танцевала так, словно наступила на коробку с гвоздями, я бы все равно пригласил тебя.

— Ты так любишь поиздеваться надо мной! — пихает его в плечо, пока он ловко перехватывает нежные девичьи руки, прижимая к груди, к самому сердцу.

— Не отходи от моего вопроса.

— Это был вопрос? — изгибает бровь, глупо улыбаясь, потому что от его касаний она буквально тает, теряет весь свой рассудок.

— Черт возьми, Маринетт, ты подаришь мне один танец? — от нетерпения ерзает на месте, двигаясь ближе, сталкиваясь с ней почти вплотную.

— Я готова подарить тебе целый вечер, Лука, — чуть склоняет голову с игривой ухмылкой, пока ее щеки горят от слов, что вырываются без задней мысли. Хочет коснуться его руки, но промахивается, обводя пальцами его запястье. Теперь там ее подарок. И чем дольше она водит по плетеным нитям, тем больше ее рассудок погружается куда-то глубоко.

Теперь она не в комнате.

Улица. Прохладно. Безумно ярко и шумно повсюду. Незнакомые люди поют и веселятся. Лука, мелькающий в синем костюме, ведет ее куда-то. Шум и гам пропадают, как и улицы.

Большое дерево. Милая беседа. Их смех, сливающийся в унисон. Его голубые глаза. Его улыбка. Он говорит ей что-то. Что-то очень важное. Он ближе. Его губы слишком близко.

Это ведение слишком безжалостно для нее. Слишком сильно бьет по ее сердцу и эмоциям.

И даже когда все это пропадает, и Маринетт понимает, что она снова в комнате, с Лукой, перед глазами все еще стоит их сцена поцелуя.

Их с Лукой поцелуя. Поцелуя из будущего.