ОБРЕЧЁННЫЕ ВО ТЬМУ

Когда Идзуми закончила резать, она молча сгребла зелень с доски и поднесла к Рюноске. Он как раз размешивал что-то в кастрюле, и, не глядя, просто протянул руку. Но Идзуми не торопилась. Рюноске скосил на неё взгляд.

— Чего ты ждёшь?

Она чуть приподняла бровь.

— Ну, скажи что-нибудь.

— Например?

— Например, «неплохо», — спокойно ответила она, но в её голосе была едва уловимая игривость, почти незаметная, но он её услышал.

Рюноске опёрся ладонью о столешницу и с лёгким прищуром посмотрел на неё.

— Не плохо.

— Без паузы посередине.

— Неплохо, — без особых эмоций повторил он, принимая зелень.

Идзуми не стала комментировать. Просто наблюдала, как он работает. Рюноске чувствовал её взгляд, но не поднимал глаз.

— Почему ты вообще не умеешь готовить?

— Потому что никогда не было необходимости.

Она сказала это так буднично, что даже не возникало вопросов. Рюноске только коротко хмыкнул.

— Значит, даже если я тебя накормлю чем-то отвратительным, ты всё равно не узнаешь разницы.

— Не узнаю.

— В таком случае мне даже стараться не нужно.

— Тогда мне не нужно есть.

— Тогда мне не нужно готовить.

— Тогда ты можешь уйти.

Они оба на секунду замолчали, уставившись друг на друга. Рюноске не знал, кто из них первым понял, насколько глупо звучит этот разговор, но он заметил, как уголки её губ чуть приподнялись. Почти неуловимо. Неожиданно воздух между ними стал чуть менее натянутым. Он выдохнул, повернулся обратно к плите.

— Садись. Скоро будет готово.

Идзуми не спорила. Просто развернулась и медленно прошла к столу. Её тень скользнула по полу, отражаясь в мягком свете кухни. Рюноске поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя... спокойно. Когда всё было готово, Рюноске разложил еду по тарелкам. Тонкие ломтики прожаренного мяса с румяной корочкой, пропитанные ароматным соусом, аккуратно легли на подушку из рассыпчатого риса. Рядом, нарезанные овощи, ещё чуть дымящиеся, с глянцевым блеском от масла. Лёгкий, едва уловимый аромат имбиря смешивался с глубокой, насыщенной ноткой соевого соуса. Он поставил перед Идзуми небольшую пиалу с горячим супом. Прозрачный бульон, наполненный нежными кусочками тофу и тонко нарезанными водорослями, источал лёгкий пар, распространяя тёплый, успокаивающий аромат. Рюноске молча подвинул для неё стул, но Идзуми лишь фыркнула и села сама, словно давая понять, что в его помощи не нуждается. Он сел напротив. На кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим постукиванием приборов о тарелки. Идзуми взяла палочки, попробовала еду. Сделала вид, что ничего особенного, но Рюноске заметил, как в её глазах промелькнуло что-то похожее на удовольствие.

— Ну? — спросил он.

— Сойдёт, — ответила она, не поднимая взгляда.

Он усмехнулся.

— Ты хуже, чем меленький капризный ребёнок.

Она остановилась, медленно подняла голову.

— Повтори?

— Хуже, чем меленький капризный ребёнок, — спокойно повторил он, откидываясь на спинку стула.

Идзуми прищурилась.

— Говорит человек, который чуть не сдох в переулке.

— По крайней мере, я умею готовить, — парировал он.

Она на секунду замерла, словно её только что поймали на чём-то. Затем, как ни в чём не бывало, взяла ещё кусочек еды.

— Я умею готовить, — твёрдо заявила она.

Рюноске приподнял бровь.

— Правда?

— Конечно.

— И что ты можешь приготовить?

Она выдержала паузу, будто обдумывая ответ, но затем просто бросила:

— Пельмени.

Рюноске чуть прищурился.

— Кидать пельмени в кипяток, это не готовка.

— А ты меня проверял?

— А мне нужно проверять?

Она не ответила, сосредоточенно доедая ужин. Но Рюноске не мог не заметить, даже если она старалась выглядеть невозмутимой, её движения говорили за неё. Она не просто ела, а наслаждалась каждым кусочком, почти незаметно для себя ускоряясь.

— Ты ужасный человек, — наконец заключила она, отодвигая пустую тарелку.

Рюноске усмехнулся, покачав головой.

— Зато ты теперь не голодная.

После трапезы, Рюноске молча собрал посуду и унес на кухню. Вода зашумела в раковине, когда он закатал рукава повыше и принялся за мытьё. К тому времени, как Рюноске уже закончил мыть последнюю тарелку, он поставил её на сушилку и вытер руки полотенцем. Вдруг он чувствовал её взгляд, тихий, но пристальный, почти осязаемый. Когда он обернулся, Идзуми уже стояла ближе, чем раньше. Тени от мягкого света играли на её лице, подчёркивая линию скул, лёгкую напряжённость в губах. Она не отвела взгляда. Не сделала шаг назад. Он тоже не отступил. Всё было предельно просто. Ещё секунду назад между ними оставалось расстояние, но стоило ему шагнуть вперёд, и оно исчезло. Он наклонился, позволяя дыханию скользнуть по её щеке, проверяя... давая ей шанс отвернуться, если она этого хочет.

Но она не отвернулась.

Когда их губы соприкоснулись, всё было не так, как раньше. Не так, как той ночью, когда между ними была только скупая, необдуманная страсть. Сейчас поцелуй был медленным, тянущим. Рюноске почти срывался, но сдерживал себя, наслаждаясь моментом. Губы Идзуми были мягкими, чуть прохладными, но стоило ему углубить поцелуй, и она ответила, словно отзываясь на скрытое желание, которое оба не решались озвучить. Он чувствовал, как она напрягается, но не отстраняется. Как её пальцы медленно сжимаются на его рубашке, а затем поднимаются выше, скользя по его плечам. Тепло её тела, едва ощутимый аромат её кожи, всё смешивалось в этом безмолвном моменте, делая его бесконечно долгим. Рюноске провёл ладонями по её спине, притягивая ближе, ощущая, как учащённо бьётся её сердце. Он поймал её за талию, крепко, но не грубо, заставляя снова оказаться ближе. Идзуми сделала шаг назад, но он не позволил ей уйти. Горячее, томительное ожидание повисло в воздухе. Она не спросила, что он делает. Она и так знала. Рюноске чуть наклонился, а затем без особых усилий поднял её на руки. Её тело было лёгким, податливым, но в тот же момент напряжённым, будто внутри она всё ещё колебалась, давать ли себе свободу или снова возвести стены. Идзуми вздрогнула, но не вырвалась. Только глубже вдохнула, ловя равновесие, пока он уверенно нёс её вглубь квартиры. Полумрак спальни встретил их мягким светом из-за панорамных окон. Он усадил её на кровать, нависая над ней сверху. Он чувствовал, как её пальцы коснулись его шеи, скользнули вверх к волосам, медленно, почти задумчиво, и от этого движения у него по позвоночнику прошла дрожь. Рюноске не остановился. Они не нуждались в словах. В этот момент всё уже было решено. Рюноске снова впился в её губы, но теперь уже по-настоящему, голодно, с напором, который она не ожидала. Будто бы все дни, что они избегали друг друга, только разжигали в нём это желание, делая его нестерпимым. Он чуть разорвал поцелуй, касаясь её губ последним, почти болезненно медленным движением, но тут же наклонился снова, ловя их в новый, ещё и ещё более глубокий. Его руки больше не ждали. Он скользнул ладонями по её спине, притягивая ближе, требовательно, сжимая её талию так, будто боялся, что она исчезнет.

Идзуми чувствовала, как внутри всё сжимается от этой необъяснимой смеси чувств. Это больше не было просто страстью. Она знала вкус грубого секса, знала, как бывает, когда к ней тянутся только ради собственного удовлетворения.

Но здесь было другое.

Его поцелуи были жадными, но не бездумными. Они были наполнены чем-то, от чего у неё дрожали колени, от чего внутри нарастало что-то тревожное и опасное.

Рюноске вдруг крепче сжал её, и прежде чем она успела что-то сказать, её спина коснулась матраса. Её дыхание сбилось. Он склонился над ней, тёмные пряди волос упали на лицо, глаза блестели в полумраке, впиваясь в неё, в её дрожащие губы, в её растерянный, но не отстранённый взгляд. Идзуми знала, что должна что-то сказать, оттолкнуть, поставить границу, как делала всегда. Но вместо этого потянулась к нему, снова ловя его губы. Рюноске застонал в этот поцелуй, низко, с той самой хрипотцой, от которой по её спине пробежала дрожь. Его руки снова нашли её, но теперь они не просто срывали одежду, он касался её так, будто каждое прикосновение значило что-то важное. Его губы спускались вниз, оставляя на коже горячие следы. И с каждой секундой Идзуми чувствовала, что сходит с ума от этого ощущения. От того, что он не просто хотел её. От того, что он хотел именно её.

Их губы слились воедино, и в этот раз в поцелуе было что-то другое. Что-то, от чего у Рюноске внутри всё переворачивалось. Идзуми двигалась по-особенному, не так, как в ту ночь. Тогда в ней была лишь лихорадочная поспешность, желание отвлечься, забыться. Сейчас же её прикосновения были чувственными, будто она что-то искала в нём, будто хотела что-то для себя понять. Рюноске ощущал, как она дрожит, но не от страха, от возбуждения. Её губы прильнули к нему настойчивее, язык смело проскользнул внутрь его рта, скользнул по нёбу, завлекая в игру, от которой у него перехватывало дыхание. Поцелуи становились глубже, горячее, насыщеннее, будто ни один из них не мог насытиться другим. Рюноске чувствовал, как у него стягивает живот, как учащается пульс, как горячие покусывания Идзуми сводят его с ума. Она целовала его так, словно смаковала самый изысканный десерт, смело забирая всё, что хотела. Губы Рюноске опухли от её поцелуев, от её укусов, от её требовательности. Он потянул за её нижнюю губу, с усилием заставляя себя отстраниться, чтобы перевести дыхание, и в то же время начал расстёгивать рубашку. Ткань соскользнула с его плеч, оказавшись где-то на полу, а Идзуми тут же провела ладонями по его груди, будто изучая рельеф его тела, а потом ногти её пальцев скользнули вниз, останавливаясь на его клейме.

Клеймо предателя.

Тонкая линия подушечек пальцев прошлась по кожаному ожогу, а затем Идзуми прижала клеймо ногтем. Рюноске вздрогнул, но не от боли, от её прикосновения. А она, наоборот, застыла. Что-то защемило внутри, что-то странное, непонятное, чуждое. Она не чувствовала этого раньше. Жалость? Нет, не так. Жалость была бы бестолковой. Жалость не то, что могло заставить её задержать дыхание, сжать челюсти, ощутить, как на сердце повисает странная тяжесть. Это было что-то другое. Но разбираться в этом сейчас она не хотела.

Идзуми подалась вперёд, прижимаясь губами к его шее, медленно покрывая её поцелуями, не спеша, с удовольствием, оставляя покраснения там, где целовала особенно настойчиво. Её дыхание было горячим, её язык скользил по коже, её губы оставляли влажные следы, которые Рюноске ощущал слишком остро. Он тяжело выдохнул, срывающимся, приглушённым стоном, и Идзуми это услышала. Почувствовала. Притянула его ещё ближе, ногтями впиваясь в его спину, будто не желая даже на секунду ослабить их контакт. Её пальцы скользнули ниже, к ремню его брюк, и Рюноске понял, что сопротивляться уже не имеет смысла. Она расстегнула пряжку и отбросила ремень в сторону, а он в этот момент впился губами в её шею, прокладывая дорожку поцелуев к ключицам, оставляя свои следы, свои ожоги. Его пальцы нащупали застёжку её лифа, медленно расстёгивая его, будто растягивая удовольствие, но руки Идзуми дрогнули, заставляя её быстрее избавиться от ненужной ткани. Он притянул её к себе, и их губы снова сомкнулись, горячо, жадно, в этом поцелуе теперь не было сдержанности. Брюки и бельё уходят в сторону, и Рюноске тянется к прикроватной тумбочке, доставая одну из упаковок презервативов. Он протягивает её Идзуми, и та, не отрывая от него взгляда, прикусывает край упаковки губами. Щелчок рвущейся плёнки звучит оглушающе в напряжённой тишине комнаты. Этот жест, простой, почти невинный,заставляет Рюноске сильнее сжать её бёдра, дыхание сбивается, а в глазах вспыхивает что-то необузданное. Она смотрит на него снизу вверх, глаза тёмные, затуманенные. В этом взгляде: вызов и обещание. Рюноске проводит ладонями по её телу, наслаждаясь ощущением мягкой, разгорячённой кожи под пальцами. Их губы вновь находят друг друга, поцелуй жадный, глубокий, пропитанный нетерпением. Идзуми берёт резину в руки и натягивают её на твёрдый член Рюноске, слегка сжимая его в руке, от чего заставляет его издать приглушённый стон. Он не медлит, срывает тонкую ткань белья Идзуми и клачок ткани отлетает в сторону, он проводит своим достоинством по промежности Идзуми, а затем медленно вводит его внутрь. Из их губ одновременно срываются приглушённые, томные стоны, будто они давно ждали этого момента, сдерживали себя, не позволяя чувствам взять верх. Идзуми выгибается в спине, цепляясь за плечи Рюноске, её пальцы зарываются в его кожу, ногти прочерчивают едва ощутимые, но горящие следы на татуировке, словно запечатывая этот момент на его теле. Рюноске тяжело дышит, едва сдерживаясь, чтобы не потерять контроль. Каждое её движение, каждая судорожная дрожь под его руками лишь подогревает желание, пробуждая в нём ещё большую жажду. Он скользит губами по её шее, ловит каждую реакцию, каждую вспышку эмоций, которые она ещё даже не осознаёт.

В воздухе повисает напряжение, которое не требует слов. Только движения, взгляды, тепло их тел, сливающихся воедино.

Движения Рюноске становятся быстрее, резче, он вбивается в неё с новой силой, не в силах сдержать свою жажду быть ближе. Нет, не просто ближе, слиться воедино, оставить в ней часть себя, чтобы она никогда не смогла его забыть. Он не хочет отпускать её. Не хочет снова оказаться в одиночестве.

— Ах... Рю... Рюноске...

Звук её голоса, полон дрожи и сладостной мольбы, пробирает его до самых костей. Рюноске сжимает её бедра сильнее, прижимая к себе, словно боится, что она исчезнет, растворится в этом жарком, наполненном стонами воздухе. Он зажмуривается, его дыхание сбивается, а в груди разрастается нечто странное, почти пугающее. Он знал это чувство. Чувствовал его ещё тогда, когда впервые осознал, что тоскует по ней. Когда каждый вечер в тишине квартиры прокручивал в голове моменты, где она смотрела на него без привычной колкой усмешки, без того насмешливого прищура, просто смотрела. И теперь, когда она вновь перед ним, когда её ногти оставляют пылающие следы на его коже, а губы дрожат, срываясь на стон, он понимает: ему мало.

Ему всегда будет мало.

Он наклоняется, ловит её губы в поцелуе, почти болезненном, слишком жадном, и чувствует, как она отвечает ему, как впивается в него с той же страстью, с тем же неутолённым желанием. Как будто они оба пытались заполнить пустоту, что годами прятали глубоко внутри. Её томные стоны, полные дрожащего наслаждения, заставляет его потеряться в этом омуте. Она выгибается в спине, её ногти глубже впиваются в его кожу, оставляя алые следы на татуировке. Он знает, что эти царапины будут гореть завтра, как и всегда после их безумных, жадных ночей. Но в этот раз всё иначе. В каждом движении, в каждом поцелуе скользит что-то большее, не просто страсть, а нечто тёплое, пьянящее, словно тихое понимание друг друга без слов. Будто их тела не просто сплетаются, а чувствуют друг друга глубже, сильнее. Будто каждое прикосновение оставляет след не только на коже, но и внутри, запечатывая их в этом мгновении, где нет никого, кроме них двоих. Идзуми почти не дышит, её тело охвачено дрожью, будто натянутая струна, готовая порваться от малейшего прикосновения. Она чувствует, как жар растекается внутри, как каждая клетка откликается на его движения, и ей больше некуда бежать. Она зарывается пальцами в его волосы, но Рюноске это только сводит с ума. Она выгибается, будто приглашая глубже, требуя большего, и Рюноске не отказывает ей. Их движения становятся быстрее, жёстче, жаднее, они будто сражаются за первенство, теряя контроль. Со временем комната наполняется звонкими звуками шлепков кожи. Её имя срывается с его губ, сдавленно, хрипло, и в ответ он слышит свой, сорванный, стонущий, наполненный чем-то, что невозможно назвать просто желанием. Идзуми крепче обвивает его ногами, словно хочет впустить его в себя полностью, без остатка. Рюноске прижимает её запястья к матрасу, не давая вырваться, целует её так, что у неё кружится голова, не давая шанса прийти в себя. А затем, в один безумный момент, когда напряжение достигает предела, они падают в бездну одновременно.

— Ах... Да... Прошу не остонавливайся...

Ощущение охватывает их с головой, вспышка жара, которая сотрясает всё внутри, отзываясь во всём теле, разливаясь приятной болью и сладким облегчением. Рюноске проводит языком по её губам, прикусывает нижнюю, затем ухмыляется, когда она кусает его в ответ, не желая уступать. Их дыхание тяжёлое, прерывистое.

— Не думай, что я на этом остановлюсь... — срывается с её губ, и прежде чем он успевает ответить, она снова притягивает его к себе, впиваясь в его губы с той же жадностью, что и прежде.

Рюноске всё ещё в ней, он усмехается сквозь поцелуй, проводя ладонью по её бедру и сжимая его с лёгкой, дразнящей грубостью.

— Мы только начали.

И они вновь тонут друг в друге, без остатка, без границ, без возможности насытиться.