ОБРЕЧЁННЫЕ ВО ТЬМУ

Идзуми очнулась в постели, когда тело ломило от боли. Мир был размытым, сознание плавало, как в тумане. Её веки были тяжёлыми, а движения вялыми, словно кто-то высосал из неё все силы. Она хотела закричать, но голос застрял в горле.

Гендзиро сидел рядом, гладя её по волосам, как заботливый любовник. Его пальцы нежно скользили по её голове, по телу, блуждая в самых непристойных местах, но прикосновения вызывали лишь отвращение. Она попыталась отстраниться, но тело не слушалось. Каждое движение отзывалось ноющей болью в мышцах.

— Это было неизбежно, — его голос был мягким, почти утешающим. — Ты ведь знала, что рано или поздно это случится. Только я могу любить тебя по-настоящему. Никто другой не примет тебя такой, как я.

Его слова проникали в её сознание, словно яд, медленно отравляя её разум. Она закрывала глаза, пытаясь спрятаться от реальности, но его голос настигал её даже во сне, проникал в мысли, заполняя их собой. Каждый день он сидел рядом, гладил её по волосам, нашёптывал слова любви, пока она лежала, неподвижная, словно сломанная кукла, а когда ему требовалось, он вновь брал её силой.

Она не могла есть, не могла говорить. Он кормил её с ложки, терпеливо вытирая её рот, если она давилась. Он изолировал её от всего мира, убедив отца, слуг и знакомых в том, что она приболела. Никто не задавал лишних вопросов. Никто не приходил навестить её. Никто не видел её пустого взгляда и бледного лица. Никто не знал, что она больше не могла ни плакать, ни кричать. Он приносил таблетки, растворяя их в воде и заставляя её пить. Он уверял её, что они помогут ей расслабиться, избавиться от боли, забыться. Она покорно глотала их, а мир становился ещё более размытым, реальность уходила куда-то далеко, превращаясь в хаотичный калейдоскоп образов.

— Я забочусь о тебе, Идзуми, — шептал он, вытирая пот со лба, когда её бил озноб. — Я никому не позволю отнять тебя у меня. Мы будем вместе... всегда.

Она не реагировала. Она больше не пыталась сопротивляться, больше не пыталась кричать. Она перестала существовать, превратившись в оболочку, в тень себя самой.

Прошёл десяток дней, но они слились в один бесконечный кошмар, из которого не было выхода. Время потеряло смысл. Она не знала, день сейчас или ночь. Он приходил к ней снова и снова, принося еду, воду, таблетки, снова касался её, шептал слова любви, целовал её волосы, овладевал ею, пока она безмолвно лежала под его руками. Она уже не помнила, какой была до этого. Она забыла, как звучал её голос, как она смеялась, как дышала полной грудью. Она забыла вкус еды, забыла, что такое свобода. Всё, что у неё осталось, это комната, тишина и его голос, наполняющий собой всё вокруг.

Но однажды двери бесшумно открылись. В комнату вошли люди. Их лица было суровыми, глаза полны решимости. Они замерли на пороге, увидев её. Её худое, бледное тело, её пустые глаза, её обмякшие руки, свисавшие с кровати.

— Госпожа Идзуми... — голос человека дрогнул. — Господин Такеда велел нам забрать вас.

Один из людей, подхватил Идзуми на руки, её тело было лёгким, почти невесомым. Она не сопротивлялась. Не понимала, куда её несут, кто эти люди, зачем всё это. Всё происходило будто сквозь толщу воды. Её завернули в пальто, оберегая от холодного ветра, и вывели наружу. Машина ждала у ворот. Дорога тянулась бесконечно.

Её доставили в дом, где всё пахло чистотой и тишиной. Люди Сюнсукэ осторожно уложили её на постель, укрыли тёплым одеялом, поставили рядом чашку чая, но она даже не коснулась её. Она просто сидела, глядя в одну точку, не замечая, как дрожат руки. Ни один звук не сорвался с её губ. В её глазах больше не было ни страха, ни боли, только пустота.

Сюнсукэ узнал о случившемся лишь спустя несколько часов. Он не спросил, как её нашли, не поблагодарил никого. Просто долго сидел у её изголовья, глядя на ту, которая когда-то пыталась смотреть гордо и прямо. Теперь перед ним сидела не она, лишь её тень, сломленная и опустошённая, оставшаяся где-то там, в той комнате, в том кошмаре, который не отпустит её уже никогда.

Дни тянулись медленно и однообразно. Время потеряло значение, а боль стала частью её бытия. Она механически посещала приёмы у врача, кивая в ответ на вопросы, которые не имели для неё смысла. Машинально садилась в машину, молчала всю дорогу, возвращаясь в дом, который встречал её холодом и тишиной. Её существование казалось призрачным, будто она сама стала частью этого пустого дома.

В один из таких, до боли знакомых дней, слуги старались быть незаметными, скользили вдоль стен, не смея смотреть на неё. Они избегали её взгляда, будто боялись заразиться её слабостью. Её отец ждал в кабинете. Он стоял у массивных окон, прислонившись к углу тяжёлой деревянной рамы. Взгляд, устремлённый вдаль, оставался тяжёлым. Идзуми вошла, пытаясь держать спину прямо, но её плечи непроизвольно опустились под грузом невидимой вины.

— Ты выглядишь ужасно, — его голос был таким же бесцветным, как и выражение лица. — Ты позоришь имя Рюдзаки.

Она молчала, опустив глаза. Слова застряли в горле, не находя пути наружу. Она больше не знала, что ответить, не знала, как защитить себя.

— Из-за тебя наши дела идут плохо, — продолжил он, разворачиваясь и подходя ближе. — Мы на грани разрыва союза с кланом Кабояси. Мы потеряем всё, над чем я работал годами.

Его слова звучали как обвинительный приговор. Она сжала кулаки, пытаясь не дрожать, но её тело больше не слушалось.

— Я говорил себе... — его голос сорвался на шёпот, наполненный горечью. — Я всегда говорил, что жалею о том дне, когда твоя мать родила тебя. Наследницу... — он произнёс это слово, как проклятие. — Какой из тебя лидер? Ты слабая, жалкая... Ты женщина.

Эти слова ударили сильнее любой пощёчины. Она чувствовала, как грудь сжимается, как воздух становится вязким и едким, будто пропитанным ядом.

— Если бы она родила хотя бы сына... Если бы я имел настоящего наследника... — он отвернулся, смотря в окно, на зимний сад. — Я бы не винил её в том, что она ушла. Она не выдержала даже этого... так почему я должен ожидать чего-то от тебя?

Её губы задрожали, но она сжала их до боли. Она больше не могла плакать. Она утратила эту способность ещё там, в его тюрьме. Слёзы были слабостью. Отец был прав, слабость недопустима для наследника клана.

— Я дам тебе время прийти в себя, — сказал он холодно. — Но не смей больше позорить это имя.

Он вышел, не оглянувшись, оставив её в пустой комнате, которая казалась такой же холодной, как и его душа. Её колени дрогнули, но Идзуми не упала. Она стояла до тех пор, пока в комнате не осталось ничего, кроме её безмолвного отражения в окне. Тогда она поняла: никто не спасёт её. Ни Гендзиро, ни отец, ни слуги, ни друзья. Никто. Она должна стать сильной, непоколебимой, жестокой. Она должна взять всё в свои руки.

Она должна стать той, кого боятся.

* * *

В просторной гостиной особняка Сюнсукэ повисла тяжёлая тишина. Рюноске сидел, опустив плечи, его взгляд был пустым, глаза устало смотрели в одну точку. Он чувствовал опустошение, которое нельзя было выразить словами. Мысли крутились вокруг того, через что пришлось пройти Идзуми.

Сюнсукэ и Рюдзаки обменялись короткими взглядами. Они пытались понять, что только что услышали. Это было слишком невероятно, слишком неправдоподобно. Идзуми... влюблённая? Она, та кто всегда казалась недосягаемой, холодной, непоколебимой. Они не могли представить её такой. Им было легче поверить, что Рюноске всё это выдумал, чем признать, что она способна на подобное предательство, предательство самой себя ради любви.

— Ты лжёшь, — наконец произнёс Рюдзаки, его голос прозвучал холодно и отстранённо. Он встал, и подойдя к Рюноске, резко схватил его за ворот рубашки. — Ты лжёшь, ублюдок! Как ты смеешь утверждать такое?!

— Я сказал правду, — его голос был ровным и бесцветным.

Рюдзаки сжал кулаки ещё сильнее. Ему хотелось верить, что это ложь. Он не мог принять этого.

— Она бы никогда... Она бы не стала этого делать! Как ты её подставил? Чем Гендзиро её шантажирует? Как он смог подчинить её себе?! — он кричал, требуя ответа.

Рюноске молчал. Он уже сказал правду. Правду, которую Рюдзаки не хотел принимать.

— Говори! — Рюдзаки встряхнул его, словно пытаясь вытрясти правду силой.

Рюноске продолжал смотреть на него, не отводя взгляда. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо:

— Конечно, вы не поверите в это. Вы ведь никогда не знали её. Никогда не интересовались её чувствами. Вас ведь всегда заботило только одно, вырастить наследника клана, несмотря на то, что она была вашей дочерью.

Рюдзаки побледнел. В его глазах зажёгся гнев, но Рюноске не остановился.

— Вы всегда унижали её за сущность, заставляли быть тем, кем она не хотела быть. А она... она пыталась стать той, кем вы хотели её видеть. Она старалась изо всех сил, чтобы не разочаровать вас. Потому что её губило чувство вины за смерть собственной матери.

Комната замерла в гробовой тишине. Рюдзаки застыл, его взгляд остекленел. Он хотел возразить, хотел крикнуть, что это ложь, что Идзуми всегда была сильной, что она была такой, какой он её воспитал. Но слова застряли в горле. Если Идзуми действительно рассказала Рюноске о матери... значит, он действительно был для неё кем-то важным. Она никогда не говорила о ней. Никогда. Она хранила эту боль глубоко в себе. Даже с ним.

Рюдзаки отпустил Рюноске, отшатнувшись назад, будто обжёгся. Его руки дрожали от ярости. Он чувствовал, как внутри всё кипит, но он не мог винить себя. Нет. Он не сделал ничего плохого. Он воспитал её сильной. Это не его вина, что она оказалась слабой. Это... Это всё Рюноске. Этот парень сломал её. Он испортил её. Он сделал её слабой.

— Это... Это ложь, — выдохнул он, отводя взгляд. — Я не верю в этот абсурд.

Его голос дрогнул, но он тут же подавил в себе эту слабость. Развернувшись, он стремительно направился к выходу, не оборачиваясь. Его шаги звучали гулким эхом в коридоре, пока он не скрылся за дверью.

Рюноске не шевелился. Он не пытался остановить его. Он знал, что Рюдзаки не примет правду. Не сейчас. Ещё одна трещина появилась в холодной стене, которой Рюдзаки отгородился от всех, но он не был готов признать это. Он не был готов к правде о собственной дочери.

Сюнсукэ и Рюноске остались вдвоём. Рюноске опустился на диван, словно ноги больше не могли его держать. Он выдохнул, закрывая лицо руками. Его плечи дрожали, но не от усталости после боя. Не из-за ран и боли в теле. Это была другая боль, боль от осознания того, через что пришлось пройти Идзуми. Он не мог вынести этих мыслей. Не мог вынести того, что она переживала в тот момент, когда её лишили всего. Когда её сделали пленницей в чужом мире.

Сюнсукэ стоял на месте, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на Рюноске, но не мог произнести ни слова. Он понимал. Он знал Гендзиро. Знал его омерзительную одержимость Идзуми. Знал, на что тот способен. Гендзиро никогда не отпустит её. Никогда не позволит ей жить своей жизнью. Он будет и дальше лишать её всего, делать её зависимой от него, пока не уничтожит её полностью.

В комнате повисла гнетущая тишина. Казалось, воздух стал тяжелее, давя на плечи. Оба они молчали, каждый погружённый в свои мысли, в свою боль. Их разлучили с ней, и это разрывало их изнутри.

Сюнсукэ стоял у окна, глядя в темноту за стеклом. В его взгляде читалась сосредоточенность. Он молчал, но Рюноске уже знал, о чём он думает. Они оба думали об одном.

— Мы должны забрать её, — наконец произнёс Сюнсукэ, не оборачиваясь. — После свадьбы. Это единственный шанс.

Рюноске опёрся о спинку дивана, скрестив руки на груди.

— После свадьбы? Почему именно тогда?

— Потому что до неё он будет тщательно всё контролировать, — ответил Сюнсукэ. — Ему нужна картинка. Счастливая невеста, идеальная жена, триумф, которого он так долго ждал. Он покажет её всем, чтобы доказать, что она принадлежит ему. Ведь он тот ещё подонок... Но как только всё закончится, он увезёт её подальше, туда, где никто не сможет до неё добраться.

Рюноске нахмурился, обдумывая услышанное.

— Значит, нужно действовать ночью, когда гости разъедутся, а охрана потеряет бдительность.

— Именно, — Сюнсукэ повернулся к нему, его взгляд был холодным и решительным. — Я подкуплю охрану. У меня есть люди внутри клана Кабояси. Они помогут нам проникнуть в особняк. Но времени будет мало. Мы должны действовать быстро.

— Я проберусь внутрь, — сказал Рюноске. В его голосе не было ни тени сомнения. — Найду её и вытащу.

— Ты уверен, что сможешь? — Сюнсукэ смотрел на него пристально. — Это не будет просто. Охрана не дремлет, да и сам Гендзиро будет начеку.

— Я не впервые работаю под прикрытием, — холодно ответил Рюноске. — Я знаю, как скрываться в тени. Я доберусь до неё, даже если придётся пройти через весь его особняк.

Сюнсукэ кивнул, соглашаясь.

— Хорошо. Но нам нужно учитывать все риски. Если нас поймают...

— Нас не поймают, — перебил его Рюноске. — Я не допущу этого.

— Уверенность это хорошо, но самоуверенность погубит нас, — строго заметил Сюнсукэ. — Ты должен быть готов к тому, что всё может пойти не по плану.

Рюноске помолчал, но затем кивнул.

— Я готов.

— Мы не знаем, в какой комнате он её держит, — продолжил Сюнсукэ. — Особняк огромный, а после свадьбы её могут перевести в другое крыло. Нужно будет действовать быстро и тихо.

— Я обыщу каждый угол, если понадобится. — ответил Рюноске.

Сюнсукэ видел решимость в его глазах. Он знал, что Рюноске не остановится ни перед чем. И в этом была их сила, но также и их слабость.

— Я подготовлю пути отхода, — сказал Сюнсукэ. — Машины будут ждать у чёрного входа. Если что-то пойдёт не так, мы должны быть готовы уйти быстро.

Рюноске кивнул.

— И запомни, — Сюнсукэ приблизился к нему, его взгляд стал жёстким. — Если что-то пойдёт не так, если тебя обнаружат... Не геройствуй. Отходи немедленно.

— Я не оставлю её там, — твёрдо ответил Рюноске.

— Это не обсуждается, — голос Сюнсукэ стал холодным. — Если провалишься, уходишь. Иначе мы все погибнем, а Идзуми пострадает.

Рюноске сжал кулаки, но затем кивнул.

— Понял.

Некоторое время они молчали, обдумывая план. Наконец, Сюнсукэ выдохнул:

— У нас осталось несколько недель. Я подготовлю всё, разузнаю о расположении комнат. Ты готовься к проникновению. Мы должны быть на шаг впереди Гендзиро.

— Мы заберём её, — тихо произнёс Рюноске. — Я не оставлю её с этим ублюдком.

— Мы не имеем права на ошибку, — ответил Сюнсукэ. — Это будет наш единственный шанс.

Они встретились взглядами, в их глазах читалась решимость. Они оба знали, что путь будет трудным. Но отступать они не собирались.