3.
Отец Бомгю не мог забыть. Не мог "отпустить" — так он сам себе говорил. В его голове всё переворачивалось: сын сбежал, сын не слушается, сын с каким-то взрослым. И чем больше он варился в этой ярости, тем меньше оставалось здравого смысла.
Через пару дней он пришёл в участок. С серьёзным лицом и внушительной папкой подмышкой.
— Я хочу подать заявление. На гражданина Чхве Ёнджуна. — Голос звучал убедительно. — Он заманил моего несовершеннолетнего сына, держит у себя, делает с ним… вещи. Я уверен, что он его принуждает.
За стойкой дежурный поднял брови. Посмотрел на заявление, кивнул.
— Подождите минуту.
Пока мужчина ждал, скрестив руки на груди, в кабинет вошёл высокий мужчина в форме. Его взгляд был твёрдым, лицо — знакомым.
— Вы пришли обвинить моего сына? — сказал он спокойно, глядя прямо в глаза.
— Кого? — растерялся отец Бомгю.
— Чхве Ёнджуна. Моего сына. И, к слову, того самого, кто принёс в дом вашего ребёнка больше спокойствия, чем, судя по рассказам, вы за последние годы. Садитесь.
— Послушайте, это незаконно! Мой сын несовершеннолетний!
— Это правда. Но, к вашему сожалению, это не делает автоматически вашего заявления достоверным. Мы уже поговорили с вашим сыном. У нас есть его слова, где он заявляет, что ушёл по собственному желанию, что между ними не было никакого насилия. Он не выглядит жертвой. Скорее — человеком, который впервые начал дышать.
Мужчина закашлялся, как будто его прижали к стенке.
— Вы… вы покрываете своего ребёнка!
— Нет. Я просто вижу разницу между любовью и навязчивым контролем. — Он встал. — Ещё одно ложное обвинение, и я сам открою дело. Только уже против вас.
---
Когда Ёнджун вернулся домой, он был спокойный. Но в глазах всё ещё отражался этот холодный, ровный гнев — не вспышкой, а тлеющим огнём.
— Он пытался, — сказал он, снимая куртку. — Но теперь, думаю, надолго притихнет. Отец поговорил с ним… доступно.
Бомгю бросился к нему и обнял крепко.
— Я думал, всё… всё сломается.
— Ничего не сломается, малыш. — Ёнджун прижал его к себе. — Мы — не слабое место друг для друга. Мы — защита. И всё, что у нас есть, слишком живое, чтобы сломать одним заявлением.
— Он тебя ненавидит, — прошептал Бомгю. — А я… я люблю.
Ёнджун выдохнул, поцеловал его в макушку.
— Он может ненавидеть. А ты можешь любить. Главное — ты со мной. Здесь. По-настоящему.
И в этом моменте Бомгю понял: сколько бы угроз ни приходило извне, пока этот человек рядом — ему нечего бояться. Потому что в этой любви была не только нежность, но и сила.