Глава 10
Я уже привыкла к этому. Я привыкла добиваться свободы болью других людей. Но учиться на своих же ошибках — не для меня. Я снова и снова сворачивала на ту дорогу, где кроме меня были и другие люди. Например, бабушка. Моя последняя выходка с побегом на целую неделю вывела ее из спокойствия, и она попала в больницу из-за сердца.
Почему целая неделя? Очень просто: я не хотела уходить, а Линдси и Жан меня не выгоняли. С ними было легко. Они не обязывали меня к чему-то, я сама им помогала. Они понимали меня, а Жан даже фотографировал меня отдельно от Линдси, сказав, что я понравилась людям из журналов.
Мы, наверное, почти не спали: все время куда-то ходили, с кем-то знакомились и катались на машине. Неделя была долгой, но одновременно скоропостижной. Было много вещей, но мне казалось это недостаточным. Я хотела больше эмоций.
Я стала радостной, ибо мне написал Шон. Он сказал, что я прекрасно выгляжу, а еще я заметила, что он удалил ту дурочку из друзей и все совместные фотографии. Теперь я ликовала: наступила его очередь сохнуть по мне.
Беспокоилась ли я о бабушке? Нет. В моей голове мысль о ней промелькнула только однажды: на второй день моего отсутствия. Я хотела сказать, что со мной все в порядке, чтобы она не беспокоилась. Но друзья сказали, что не надо этого делать, ведь она не хотела меня отпускать к ним. Я сделала так, как они сказали, даже не задумываясь, чем это может кончиться.
А кончилось все сердечным приступом. И узнала я о нем от родителей. Им позвонили то ли соседи, то ли из больницы и сообщили, что бабушке стало плохо. Они бросили раскопки, прервали командировку и вернулись в Штаты. Мой телефон был отключен, но социальные сети я не забрасывала, где отец и нашел меня.
Честно говоря, в последние два дня я и сама хотела оттуда уехать. В беззаботной жизни нашлись слишком большие минусы. Я знала, что Жан часто пьет. Но пил он не крепкий алкоголь, так что я не волновалась. Но мы втроем поехали в клуб, где он, конечно, сильно накидался, но все равно сел за руль. Я не знаю, как мы вернулись домой живыми. Почему Линдси ничего не делала? Она тоже была пьяна — ни от алкоголя, он вредит фигуре, но от наркотиков. Я знала, что Линсди иногда курит, но я не знала, что именно.
Почему не уезжала? Не знаю... Наверное, я захотела не обращать на это внимание, что у меня и получалось. Уже на следующий день мы вспоминали эту историю со смехом, хотя ночью я уже собралась умереть.
Дома вновь был скандал, и я оказалась под строгим домашним арестом. Со мной никто не разговаривал, окно в комнате заколочено, телефон и нетбук были изъяты. Остался только плеер, который я не слушала с 14-ти лет.
Я почти перестала выходить из комнаты, потому что мне не надо было это. Я ни с кем не виделась, нигде не училась и не работала, даже не ела. Даже пила редко. Мама подносила еду мне под дверь, а я прикасалась только к стакану с питьем.
Из-за новоприобретённой нервозности, мне бесило все. Абсолютно все. Я могла просто взять и кричать, кричать, кричать. Могла кричать на все, что видела: на кровать, окно, дверь, стены. Мне казалось, я даже схожу с ума.
Я выходила из комнаты, только когда из дома уходили родители. Они уходили тихо, но я стала подслушивать их разговоры, а говорили они всегда громко, даже не замечая этого. И вот в сегодняшний день отец и мама вновь ушли. Если мой слух не подвел меня, то они отправились к бабушке. Я радовалась — она была жива.
Дом остался пустым. Именно пустым. Не было никого, в том числе и меня, ведь я только призрак. Моя кожа бледна, она обтягивает мои кости, одежда висит на мне, словно большая серая простыня. А двигаюсь я медленно, мне тяжело, потому что я перестала принимать витамины. Почему? Они закончились.
Я спустила на первый этаж, чтобы принять душ, но меня зачем-то потянуло на кухню. Наверное, я просто захотела попить воды, но... но... я открыла холодильник. Просто так, из любопытства. И там на глаза мне попалось много шоколада. Это были немецкие плитки шоколадок, которые привезли родители. Они всегда привозили мне и многим нашим родственникам всякие сувениры из страны, в который побывали, тем более сладости.
Как это случилось — не помню. Я просто провались в глубокую черную бездну, пустой ветер подхватил меня и отрезал от сознания. Я помню только то, что в этот момент меня поглощали миллионы чувств и мыслей сразу. Мне было стыдно, я была зла, я ненавидела себя, но плакала от счастья. Шоколад таял в моем рту, если успевал, ведь я глотала его почти не прожевывая. Я чувствовала, как он попадает в мой желудок. Я плакала и улыбалась.
За шоколадом пошло дальше. Я съела половину продуктов, находившихся в холодильнике. Но в какой-то момент в голову пришло осознание: «ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ? ПОСМОТРИ НА ВСЕ ЭТО!» И тут я обернулась. За собою я увидела пустые обертки, какие-то огрызки, полупустые контейнеры. Я начинала есть новое, не доедая старое. Я словно животное, просто гиена, которой перепало много мяса.
Тяжесть в животе усилилась в несколько раз, словно я проглотила огромный валун, меня начало крутить, ведь нельзя так много есть! Меня начало тошнить. Но мне показалось этого недостаточно, и я, вбежав в ванную комнату, открыла ящик и достала рвотное дрожащими руками. Зачем я это сделала, если меня и так тошнило?! Я не могу ответить ни на один из заданных себе вопрос! Не могу!
Меня выворачивает наизнанку, живот ужасно крутит и обжигает горло, но во мне все ликует: МНЕ ТАК И НАДО. Я словно инквизитор, радуюсь очередной сожжённой ведьме, не понимая, что мое деяние отвратительно.
Вдруг кто-то дернул дверь ванной. Это оказалась мама. Она кричала, но я не помню что, и плакала. Она не знала, что делать. Отец вызвал скорую, но пока она ехала, меня начало рвать кровью.
— Она умирает, умирает! Где они?! — кричала мама, а я совершенно не понимала, что происходит. В глазах все помутилось, я на секунду потеряла сознание, и ударилась в этот момент головой об унитаз и я отключилась окончательно.
Я не знаю, сколько времени я пробыла во сне, но мне многое снилось. Мне снились родители, бабушка, Эби, Шон, Лаура, Адам, Кокос, Линдси, Жан. Мне снилось все. Мне было страшно, и я была впервые рада оказаться в реальности.
Яркий белый свет резал глаза, но я к нему быстро привыкла. Что-то мешалось в носу: это оказались какие-то трубки. Помимо этого, я была подключена к капельнице.
Горло все еще болело, болело все тело. Голова то взрывалась, то ныла, то резала. Я не могла поднять ни рук, ни ног, они казались ужасно тяжелыми.
— Доктор, как она? — услышала я однажды голос отца через сон.
— Мы делаем все, что можем. Все зависит только от нее, — таков был ответ.
Когда приходили родители, я притворялась спящей. Я не хотела видеть их, не хотела, чтобы они знали, что я вижу их. Они оба плакали. И это только причиняло мне большую боль. Думая, что я во сне, они пытались уговорить меня есть. И однажды я сделала это.
Я не знала, был день или ночь, но я вновь полусидела на кровати, а около меня, на стуле сидел психолог, пытавшийся разговорить меня. И не без успешно. Мне просто надо было кому-то плакаться. В этот день он вновь говорил то же самое, что и вчера и позавчера. Я отвечала намного активнее, чем в прежние дни.
Мне вообще нравился этот человек. Он был добрым, мне казалось, он действительно хотел мне помочь. И он первый, кто сказал мне, что я действительно худая.
— Не правда, — ответила я ему.
— Почему? — удивился доктор Лотс.
— Никто этого не говорил мне раньше, — слезы поступили к моему горлу.
— Не говорил? Или ты просто не хотела слышать? — спросил он, посмотрев на меня исподлобья серыми глазами и приготовившись сделать какую-то заметку в своем блокноте.
— Не помню, — я смотрела не на него, а перед собой, в пустоту; он записал мои слова.
Доктор Лотс выдержал долгую паузу и затем спросил меня:
— Хочешь избавиться от этих трубок?
Я перевела взгляд на него. Это был немой вопрос, и он его понял.
— Просто поешь.
Ответа не последовало.
— Хотя бы ложку. Вспомни своих родителей.
Я молчала, и он больше ничего не говорил.
— Хорошо, — ответила я наконец.
Удовлетворенный моим ответом, он вышел из палаты, оставив меня на несколько минут в полном одиночестве. Пустота просто поглотила меня. Я потеряна и совершенно не знаю, как мне жить дальше. На секунду я мысленно обернулась в прошлое. Ссоры, скандалы, обиды и люди предстали передо мной совершенно в другом свете. Уже не они были плохими и злыми, а я стала глупой и упертой, причиняющая дорогим людям боль. Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули от нахлынувшего стыда, из моих глаз, уже давно уставших от плача, вновь начали капать слезы.
Вскоре в палату вошла медсестра с подносом еды в руках. Только от вида этой каши мне стало не по себе, и к горлу подступила тошнота. А ведь мне надо было еще и съесть эту гадость.
Немолодая женщина улыбалась мне с добротой и долей жалости, испытывающей ко мне. Она пыталась скрыть, но я видела это. А еще я видела недопонимание в ее глазах и злую насмешку. Она такая же, как и все! Просто не понимает меня! Ей, наверное, нравится жить в своем заплывшем жиром теле, носить огромную, мешковатую и некрасивую одежду, а мне — нет!
Вспышка гнева прошла, как только женщина перестала улыбаться. Скорее всего, она заметила мой гневный взгляд. Я отвернулась от нее и уставилась на поднос с тарелкой, который она поставила мне на колени. Что это было? Почему я только что так возненавидела совсем незнакомую мне женщину? Мне снова стало стыдно, но я не подала виду. Я собралась есть и ни о чем не думать.
Но ни как не могла взять ложку в руку. Это было просто неправильно. Я столько пережила, столько мучилось, чтобы взять и все испортить? Просто кинуть в яму свои страдания? Да чего же я тогда стою, если не могу выдержать не такие уж и страшные преграды жизни? Верно, ничего.
Передо мной вспыли образы родителей и бабушки. Даже мысленно я не могла смотреть им в глаза, в которых видела только горе. И горе это причинила я. Со скрипящим сердцем и дрожащей рукой, я взяла ложку в ладонь. Казалось, что моя рука уже отвыкла от таких привычных движений. Почти со слезами на глазах я окунула ее в кашу. Взгляд медсестры прожигал мою руку. Зачем она так смотрит на меня?
Я подняла ложку и поднесла ее ко рту. Тошнота усилилась. Я с немалым усилием открыла рот и почувствовала, что мои губы совсем высохли. Ужасный и неприятный вкус густой смеси коснулся моего языка, распространился по всему рту. Мое лицо сморщилось от неудовольствия. И тут случилось то, чего я совсем не ожидала: меня стошнило прямо на кровать. Так как еды во мне было немного, ибо меня кормили через трубки, меня рвало пеной. Мне было больно, ужасно больно, горло просто раздирало и обжигало.
Медсестра сразу побежала за врачом, а я попыталась подняться с кровати. Не знаю, зачем я хотела это сделать, но это и не важно, у меня все равно не вышло. Я упала на пол и корчилась от боли, сводящей желудок. Дальше я помню, что прибежал врач. И только. Я потеряла сознание.