Глава 11
Дежавю, сон или снова кошмар наяву? Вновь белый свет. Боль в голове и пустота в желудке. Я прислушалась к этой неприятной тишине. Несмотря на полное отсутствие звука, я совершенно не слышала, как бьется мое сердце. Неготовая к новому дню, я открыла глаза. Из-за белизны больничного потолка, мне на секунду почудилось, что я ослепла и стою перед яркой лампой. Я проморгалась, и ужасы, которые я успела себе накрутить, отступили.
Я лежала, мне казалось, что я ни жива, ни мертва. Существую и все. Мне не требовалось больше. Меня не волновали проходящие мимо медсестры, их слова. Вообще ничего. Мне просто было не до них. Боль в висках, словно тиски сдавливала мне мозг.
Но все же мне пришлось проявить интерес, когда в мою палату зашел врач. Конечно, я не вскочила с кровати, я только приоткрыла один глаз и приготовилась его слушать. Я так соскучилась по другим людям, а он и весь медицинский персонал мне настолько очертели, что я была готова встать и повесится. Но здесь не было веревки, поэтому мне пришлось слушать его, представляя, что это говорит другой человек.
Его слова шли серым фоном, я почти не слушала его. Я представляла себя гуляющей по городу в компании друзей. Но тут он сказал то, что меня заинтересовало.
— Что? — переспросила я доктора, не веря его словам.
— У тебя булимия, твой организм отвергает пищу. Доигралась, деточка? Будешь есть через трубочки. К тебе теперь будет ходить профессиональный психолог.
Посидев со мной еще пару минут, он ушел. А я осталась с эхом его слов в ушах. Отвергает пищу? Мой организм? Эти слова меня ужасно перепугали, — могли подумать вы. Но это оказалось совсем не так. Можно сказать, что я даже немного обрадовалась этой новости. Почему? Объяснить легко: мой организм отвергает пищу, а значит, я не могу есть даже если захочу. И мне не придется наказывать себя за съеденную плиточку шоколада, потому что я не смогу ее съесть.
Людям кажется ужасом, когда им говорят такие вещи, но не мне. Тогда мне действительно казалось каким-то подарком, благословением. Этого не понять тем, кто жил, любя свое тело, тело и еду. И я плакала, когда осознание пришло ко мне окончательно. Но, как вы поняли, я плакала от счастья, а не от горя, как должно было быть.
Я начала отчаянно сопротивляться назначенной мне терапии. Я не слушала психолога, сколько бы он не говорил со мной, когда приходили родители, я притворялась спящей, только бы меня не тревожили. Я наконец стала выходить из палаты, что, сказали мне, было полезно. Раньше я боялась выходить, потому что запах еды мог доноситься из столовой, но сейчас мне было это не страшно.
Но я не могла справиться с едой, поступающей через трубки. Они не выпускали меня после приема пищи примерно то время, за которое переваривается пища, чтобы я не могла вызвать рвоту. Но и все же, когда мне удавалось вырваться из пут демонов в белых халатов, я бежала в туалет.
Мое заточение длилось несколько месяцев. Я просыпалась каждый день, не веря во все происходящее. Мне было отвратительно. Мне нужно было на улицу. Я хотела свежего воздуха и общения с нормальными людьми. Но это было мне не дано, равно как и еда, о которой я все-таки иногда мечтала, но за мысли о ней я себе долго ругала.
За окном стало действительно холодно, листья пожелтели. Миннесота погрузилась в настоящую осень. Я всегда любила эту пору. Не зиму, не весну, ни даже лето. Именно осень, то самое время серых взглядов, время спокойствия и умиротворенности. Я любила бестолково бродить по улицам одна или с Эби, пиная золотистые и алые листья, слушая музыку, пить вредную газировку, разговаривать ни о чем или смотреть, как забавные людишки прячутся под черными зонтами от дождя. И вот наступила совсем другая осень.
Осень? О, Господи, неужели прошел год после всего? Я не верю. Не могло все пройти так быстро, только вчера начиналась другая осень... И я здесь. Могла ли я год назад подумать, что так будет? Неужели так все и закончиться: бессмысленно и даже смешно? Или все еще может продолжиться?
Я могла сопротивляться всему: врачам, родителям, самой себе. Но только не времени. Оно шло, бежало неутомительно, стремясь в неизвестную даль и навстречу неопределенности. Я сломалась. Я начала есть. Не знаю, как это произошло, но я поняла, что ем, только когда немного поправилась. Мое желание избавляться от потребленной пищи было слишком мало по сравнению с голодом. Проклятые врачи сломали во мне ту стену, которая удерживала это животное желание.
Коридоры становились серыми и сырыми проходами, палаты — черными и зловещими камерами в средневековых тюрьмах. Мои прогулки по больнице стали постоянными. Но они приносили только боль, ибо часто я слышала, что другие пациенты говорили, когда я проходила мимо них:
— Господи, что же с ней?
— Она жива?
— Кто эта бедная девочка?
— Одни кости.
— Ты видела ее лицо? Оно просто иссохло.
А ведь были еще и взгляды, осуждающие, сочувствующие, жалеющие... Но мне хотелось всем им плюнуть в лицо за их мысли. Собой займитесь, уроды! Ненавижу вас! Умрите! Они отшатывались от меня, словно я прокаженная.
У меня начались припадки агрессии, и мне все же запретили бродить.
Несколько раз за свое существование в стенах этого ада я видела таких же девочек, как и я. Я ужалась, когда видела каждую из них. Они выглядели по-настоящему живыми скелетами. Неужели я выглядела так же? Меня это ужасно пугало, хотя я этим восхищалась.
Я перестала чинить стену, которую сломали доктора. Я сдалась. Правда сдалась, стала слабачкой. Еда вновь стала для меня чем-то важным. Несмотря на то, что я вновь стала получать питательные вещества, жизнь стала для меня настоящей предсмертной агонией. Взгляды, осуждения, догадки о моей худобе — я была готова терпеть все, только бы вновь потерять интерес к еде! Но моя жажда была, словно у вампира, просуществовавшего несколько сотен лет без крови.
Дни пролетали мимо. Припадки агрессии стали чаще. Честно говоря, они происходили каждый раз, когда я ела. А ела я часто. Был месяц-два, когда мои приемы пищи увеличили до шести раз на дню. И я ела, ела, ела эти небольшие порции, наслаждаясь почти неуловимым вкусом резиновых каш и пластмассового мяса, но потом я сидела и плакала, кричала, била себя в наказание, но ни разу не вызывала рвоты. Я делала это только для себя, когда знала, что еда уже переварилась, что мне не избавиться от нее. Мне просто надо было обманывать себя. Лежа под одеялом, я каждый раз думала о том, что я просто не успела, это не моя вина, я убеждала себя, что я все так же ненавижу еду, хотя прекрасно понимала, что мое единственное желание сейчас — есть.
Родители все еще приходили каждый день, приходила и бабушка. Но главные люди, которых я ждала все свое заточение — Линдси и Жан — не пришли ни разу. Я надеялась, что они волнуются обо мне, пишут мне в социальных сетях, но когда мама тайком протащила мне телефон, чтобы общаться со мной в неприемные часы, я узнала, что они просто забыли обо мне. Их странички пестрили фотографиями из разных штатов, порой других стран. Мои сообщения они игнорировали. Но однажды мне все-таки удалось достучаться до Жана. Да, именно до него, не до Линдси. Парень написал, что они сейчас в Италии, у них все хорошо, скоро они вернуться. Он говорил со мной так, будто не читал моих сообщений, что я несколько месяцев в больнице, не читал моих вопросов: «Почему вы ни разу не приезжали ко мне? Почему вы не писали мне?» Конечно, не сложно было догадаться, что им стало все равно на меня. Я спросила его об этом напрямую, на что он мне ответил просто, но честно: «Да». Я помню, как я тогда билась головой о подушку, вспомнив Эби и Шона. Для меня эти люди были тогда одним и тем же. Я совершенно не понимала, кому было на меня действительно плевать, а кто беспокоился обо мне.
Мне стало совсем одиноко. Если раньше я жила надеждой, что Линдси и Жан разрывают наши чаты своими сообщениями, то сейчас я была просто разбита о стену таким известием. Я начала нормально разговаривать с родителями. Это уже не были короткие обмены фраз типа:
— Как ты себя чувствуешь?
— Нормально.
— Что нового?
— Ничего, — это были уже полноценные разговоры, несущие в себе смысл.
Приближался день моей выписки, я знала это. Мой месячный цикл восстановился, а одежда, в которой я поступила сюда, на меня совершенно не лезла. Мне пришлось носить ту одежду, которую я носила в школе.
Я вновь перестала смотреть в зеркала, а на еженедельном взвешивании я старалась не опускать глаз вниз и не видеть цифр, которые, я знала, увеличиваются; я закрывала уши руками, только бы не слышать, какой вес мне объявлял врач, но у ничего не выходила, я всегда знала, сколько вешу. Мне приходилось забывать эти числа, что, конечно же, тоже не получалось. И мое последнее взвешивание показало ужасную цифру 52.
День, который я ждала в начале, оказался совсем нежелательным в конце. Пробудившись, я не открывала глаз. Мне было страшно, ведь я должна была встать улыбаться, благодарить врачей, врать родителем, что со мной все хорошо. Я должна была ехать домой.
Неужели это было правдой? Столько времени спустя, я возвращаюсь домой. Это было единственное, что заставило меня подняться с больничной койки. Сегодня впервые за долгое время завтрак меня заставили потреблять насильно, потому что от волнения мне совершенно не хотелось есть. Но когда доктор сказал коллеге, что если я сейчас не стану есть, мою выписку отложат, я сразу съела все, что мне дали и даже на автомате попросила добавки, которую мне, к счастью, не дали.
Приехали родители, привезя с собой мои теплые вещи. Да, уже наступила зима, приближалось Рождество. Я была очень рада, что мне не придется справлять его вдали от дома.
Но что для меня теперь был этот самый дом? Те же самые стены, которые были отголоском всего того, что мне пришлось пережить? Нет, это почти ничем не лучше, чем больница. Просто там были мои родные. Ну а что родные? От них тоже ничего не осталось. Я видела перед собой только измученных волнениями взрослых людей. Мой отец теперь постоянно нервничал, а мама плакала все время, которое я ее видела, бабушка не выпускала из рук какую-то баночку, таблетки из которой съедала каждый раз, когда я говорила, как я себя чувствую.
Но что мне теперь смотреть на них? Я стою на пороге больницы, двери только что закрылись за мной, мама и бабушка последний раз поблагодарили врача, папа нервно пожал ему руку. А я смотрела на город, заваленный снегом. Он нисколько не изменился за то время, что я пробыла здесь, но мне казалось, что он оказался полностью погребенным во тьму.
— Ну что, идем, дорогая? — спросила у меня мама, положив свою ладонь мне на плечо. Я только кивнула, не могла ничего ответить.
Мы ехали в полной тишине. Я смотрела на город, вспоминая все. Я говорила, что мой дом — напоминание всего того? Так нет же, я ошиблась. Этот город — вот истинная ужасная рана того кошмара. И мне придется смотреть на нее каждый день. Здесь мы гуляли, здесь я бежала, вот мы проехали школу, это дом семьи Эби.
Но вот и мой дом. Мое сердце стало биться сильнее, когда я заметила только поворот на нашу улицу. Мне стало страшно. Как только мы повернули, страх отступил. Ничего здесь такого нет. Это было ощущение, какое бывает после просмотра фильма ужасов ночью. Тебе что-то послышалось, и ты идёшь проверить это. А включив свет, понимаешь, что нет никаких привидений и маньякам ты не нужен. Тебя отпускает. Но неприятный осадок остается. Так только что произошло и со мной.
Мы поспешно вышли из машины и направились к дому. Я удивилась, что бабушка идет с нами, но как выяснилось дальше, она теперь будет жить с нами всегда.
Наша маленькая семейная обитель совсем не изменилась: все тот же первый этаж и лестница, все тот же второй этаж и двери. В нерешительности я подошла к своей комнате и медленно открыла дверь. Я думала, что моя спальня тоже никак не изменилась. Но это оказалось совсем не так.
Моя комната стала больше похоже на родительскую: пропали мои яркие подростковые цвета. Стены перекрасили в белый (я чувствовала запах еще не выветрившиеся краски), мне вновь поставили односпальную кровать, которая могла легко превратиться в двуспальную. Рядом с ней висело небольшое зеркальце, видимо, взамен старому в полный рост. На стену к светильникам мне повесили доску для записей, которую я любила с детства, но потом ее убрали на чердак. Рядом с двери теперь стоял черно-коричневый комод, над ним навесные шкафчики красного и белого цвета. Перед окном стоял рабочий стол, такого же цвета, как и комод. Несмотря на свою взрослую сдержанность, комната все кое-где проявляла свою игривость: стояли вазочки с цветами, на стенах висели бессмысленные картинки и еще несколько неинтересных вещичек. Везде что-то было.
Но главный сюрприз ожидал меня, когда мы вновь спустились вниз для того, чтобы пообедать. Я села за стол, как и папа с бабушкой, а мама заканчивала приготовление своей стряпни, как вдруг кто-то коснулся моей ноги. Я испугалась и несильно вскрикнула.
— Габи, не пугай это солнышко, — сказал папа, опустившись под стол и подняв из-под него маленького рыжего котенка, которого они назвали Санни.
Так должна была начаться моя новая жизнь. Новая комната, новый питомец, новая внешность. Но это был только первый день. Устав ото всего, я просто упала вечером на кровать, обняв маленькое солнце с голубыми глазками, и заснула, вдыхая запах чистого постельного белья с ароматом лаванды.