Голодные игры

        — Ты просто обязана пойти туда.

— Да зачем мне к этим шизикам? — устало вздыхала я. — Со мной все нормально.

— Ты уже говорила так! — немного прикрикнула мама.

Она ходила вокруг меня, пока я сидела на больничной койке в своей палате. Мое прибытие здесь уже оканчивается, и на этот раз оно продлилось недолго — всего два с половиной месяца. По окончании моей терапии доктор предложил мне ходить на сеансы психологической поддержки. Я отказываюсь, а вот мама настаивает.

Возникла небольшая пауза. Верно, так я уже говорила. И это была ложь. Но сейчас-то я говорю истинную правду! Почему родители не верят мне?! Тут я взглянула на свои руки. Мои ладони почти не изменились, все еще такие же тощие, только живой цвет к ним и вернулся. Ну конечно, я не в состоянии набрать вес с настолько истощенным организмом. Но это не повод волноваться за меня.

— Дорогой! ну объясни же ей! — взмолилась мама.

Отец стоял около двери и смотрел, как ходит туда-обратно его жена. Интересно, о чем он думал в этот момент? Папа подошел ко мне и присел рядом, взяв меня за недавно ожившую ладонь.

— С тобой все нормально, говоришь? — спросил он, как будто считал, что мои слова ему послышались.

— Ну конечно, папочка! Со мной все хорошо. — Я сделала паузу и, понимая, что он тоже мне верит, сделала тщетную попытку доказать, что я не лгу. — Честно.

Это слово ни в коей мере не успокоило ни его, ни маму. Даже меня, если быть откровенной. Чем сильнее они паниковали, тем сильнее сомневалась и я. Их волнение действовало мне на нервы, и я разочаровалась в собственных словах. Но что-то извне меня придавало мне уверенности в том, что больше такого не повториться.

— Тогда просто пойди туда. Успокой наши души, пока мы не сошли с ума, — тихо сказал отец. Можно было даже сказать, что почти безразлично. Вообще-то я так и подумала, пока не взглянула в его глаза. Они говорили больше всех слов.

— Хорошо. Я схожу, — сдалась я.

Хотела ли я в эту группу? Да. Почему ломалась? Потому что я боялась людей. Нет, я опять вру сама себе. Я чертова лгунья. Я тяжело вздыхаю и пытаюсь успокоиться, прийти в себя. В палате никого нет. Я могу сказать это не только в мыслях, но и вслух, чтобы услышать правду. Да. Я готова сказать это.

Я боялась увидеть себя со сторону, боялась увидеть правду и услышать свою историю со стороны. Мое решение пойти туда, где полно бывших анорексичек, это то же самое, что подойти к зеркалу в ванной, зная, что ты увидишь другое отражение, не такое, какое видел раньше, ибо жил с другими глазами. Но это надо сделать, чтобы понять всю ту боль, которую ты причинял, впитать все те слезы, которые были из-за тебя пролиты. В конце концов, сделать вид, что тебе не плевать, что ты действительно хочешь помочь себе и всем тем, кто был с тобой все это тяжкое время и не отвернулся! Я пойду туда, ни как иначе! Потому что я действительно хочу жить.

Группа проводилась не в больнице, а в моей бывшей школе. Было немного тяжело туда заходить — столько воспоминаний начали душить меня! Вся школьная жизнь пролетала передо мной, словно старый фильм. Приятно и страшно очутиться здесь и идти по тому самому коридору, где я поймала его взгляд. Мое сердце должно было затрепетать при этом воспоминании, а его лик стать ярким кадром серых снимков, но я только досадливая усмешка коснулась моих губ, а его призрак прошел сквозь меня обратно в свое старое кино. Нет, это уже не мой сценарий.

— Мама, ты уже можешь идти, — обернулась я к маме, которая решила ходить со мной, думая, что я сбегу при первой возможности.

— Нет! — резко сказала она. — Я пойду с тобой сейчас, завтра, и буду ходить, пока не посчитаю, что ты в порядке. — Мама замолчала, — послушай, милая, я не хочу потерять тебя еще раз.

— Хорошо, — только ответила я и пошла дальше, в кабинет литературы, где должно было пройти наше собрание.

«Хорошо?» Это все, что я могла сказать? Почему только это?! В моей голове кружится тысячи слов, которые я должна сказать маме, отцу, бабушке, да вообще всем! Да, всем и каждому, кто хотя бы раз появлялся рядом со мной — Эби, Шон, Адам, Лаура, Линдси, Жан. Много хороших и плохих слов, которые помогли бы мне освободиться. Но я уже, наверное, никогда их не увижу. Мне надо начинать новую жизнь с новыми людьми.

— О, Габи, прекрасно! — женщина лет сорока привстала из-за учительского стола и поздоровалась с нами. — Ты и твоя мама пришли как раз вовремя. Мы начинаем!
Я села на свободную парту, мама отсела от меня подальше. Наверное, она сделала это, чтобы дать почувствовать себя на пару минут без ее опеки. Как ни странно, но это помогло. Я смогла свободно вздохнуть.

На каждом из таких собраний новенький рассказывает свою историю. Я знала, что мне этого не избежать. Я ужасно волновалась; сердце начало биться быстрее, кровь прильнула к лицу, и я покраснела, ладони вспотели. Но я успела создать видимость своей уверенности как раз тогда, когда психотерапевт, миссис Тартлон, попросила меня представиться.

Поднявшись, я посмотрела на других девушек, которые были в этом кабинете. Они были так молоды, но уже так измучены. Я сделала то, чего боялась: посмотрела на себя со стороны. И страх заставил меня начать говорить.

— Меня... — начала я, но голос был словно не мой; я прокашлялась и продолжила: — Меня зовут Габи. И я очень долгое время страдала анорексии, — самое страшное, по словам врачей, я уже сделала, я призналась себе. Это действительно было так, потому что уже дальше история полилась сама собой. Я знала, что могу рассказать здесь все, потому что они такие же, как и я. — Все начиналось довольно безобидно и даже весело, ведь я и не собиралась худеть. Все само получилось, я просто уехала к тете, где похудела. Мне так понравилось это, что я начала худеть намеренно. Я хотела, чтобы мне завидовали, чтобы мною восхищались, что мой бывший парень с легкостью носил меня на руках, и я могла полностью спрятаться в его объятиях, словно бабочка, засыпающая осенью. Но все завертелось. Я замкнулась, друзья меня покинули. Или я ушла от них. Да, это я. А я все худела и худела, я хотела считать ребра, я хотела тонкие ноги, я хотела гордиться своими ключицами и иметь тонкие-тонкие руки-тени. Но все было совсем не так. Я получила только облысение, поломанные ногти, до ужаса сухую кожу, зубы, которые крошились, плохое зрение и кучу всего ужасного. Но я не замечала, нет. Я все шла и шла дальше, к своему идеалу — бабочке. Я не замечала ничего, точнее, я делала вид, что не замечала и пыталась обмануть себя. У меня даже появились новые друзья — девушка анорексичка и ее парень-фотограф, — мы проводили вместе много времени, но и они тоже ушли. И я этому рада, не нужно мне таких друзей.

Я замолчала, вспомнив, как сбежала из дома, и стыд вновь начал поглощать меня, а сова все лились и лились из меня, не собираясь останавливаться. Иногда я мельком посмотривала на маму, но тут же отводила взгляд, как только замечала, что она плачет. Я смотрела на девушек, размышляя, что я могу быть знакома им по форумам, смотрела я и на миссис Тартлон, которая смотрела на меня взглядом лодочка, перевозившего души с одного перед на другой — как бы она не хотела мне сочувствовать, она не может этого делать, потому что она слышала и не один десяток шаблонных историй девочек-подростков и она просто устала от всего этого.

Покончив с рассказом, я не опустилась, а просто упала на стул. Послышались редкие хлопки. Да, здесь нечему аплодировать.

— Габи, — обратилась ко мне психотерапевт, — я и девочки постараемся помочь тебе. Все здесь прошли через это. Ты большая молодец, что сразу рассказала всю правду.

Я кивнула ей и сразу ушла в свои мысли, но удержаться я там долго не могла, потому что я начала слушать других таких же девушек. Наши истории так в большинстве похожи. Некоторые из них рассказывали то, что мне только предстояло испытать на своем пути к выздоровлению, и мне становилось еще страшнее.

Из занятия в занятие миссис Тартлон учила нас принять себя такими, какие мы есть, и полюбить себя. Я прониклась к ней настоящей симпатией, ведь она сказала, что все прошли здесь через это, и от меня не утаилось ударение на этом слове.

Мы не скульптуры, — учила она нас, — мы не должны смотреть на свое тело только как на кусок гипса, из которого мы собрались сделать совершенство, но как на человека, живое существо, который имеет право, может и должен жить в своем теле, которое было даровано. Мы должны несказанно радоваться, ведь у нас есть голова, две ноги и руки, два глаза, которые видят. Мы счастливчики.

Каждое занятие было сложно говорить, тем более о себе. Каждый раз я старалась обходиться расплывчатыми фразами, чтобы не теребить давнишние раны, но приходилось. И пришлось еще раз, когда нам было задано составить письменный автопортрет.

Я помню, как сидела в своей комнате и думала, что же мне написать. В первый день я так ничего и не написала, просто уснула. Но на следующий день я написала все то, что считала правдой.

"Я уродина".

В автопортрете были все гадости, которые я говорила себе в зеркало каждый день, а потом я начала копаться в своих моральных качествах, уходя все глубже и глубже, начиная мешать себя просто с отбросами. Я захлебывалась своими слезами, доканчивая с чертовым автопортретом.