Голодные игры

      — Ничего не помогает, — говорила Эми на собрании, чуть ли не плача. — Я все равно жирная!

Оторвав глаза от телефона, я взглянула на девушку и горько усмехнулась. Если мне не изменяет память, ей 21 год, и она ходит на эти собрания дольше всех ныне присутствующих (кроме психотерапевта, конечно же). Неужели она действительно считает себя толстухой?

За усмешкой последовал взгляд, полный сочувствия, и ужас. Ей действительно ничего не помогает, но в плане душевном, а не в плане ее похудения. Даже за широкими штанами и большими толстовками и свитерами, видно настолько она истощена физически и морально. В свои годы она выглядит почти как старуха: обвисшая кожа, которая не успевает приходить в себя после резкого набора и снижения веса, волосы, которые уже почти все выпали, поэтому она все время ходить с палантином на голове, слабый голос. Да и передвигается она действительно, как старая бабуля.

Самое странное в ней, чего я не понимаю, так это то, как она помогает другим, а себе не может. И никто ей не может помочь. Я люблю Эми, она хорошая, я действительно сочувствую ей и пытаюсь оказать помощь, но мои попытки тщетны. Впрочем, как и у всех.

Это собрание проходит в немного необычном месте — классе рисования. Я здесь в первый раз. Как мне сказали, мы сюда должны приходить, чтобы осознать красоту тела, настоящую красоту, которая дана природа, и которую мы не должны трогать, чтобы не покалечить столь драгоценный дар.

Это место очень необычно, но оно мне нравится. Здесь столько красивых, милых и немного сумасшедших вещей, на которых сейчас играют лучи зимнего солнца. Несмотря на шум наших голосов, в классе преобладает спокойная тишина. Мольберты разбросаны в хаотичном порядке по всему кабинету, альбомы с кучами зарисовок разными людей высятся над полом небрежной колонкой. Здесь так много картин, рисунков, артов, набросков, что, кажется, их никогда не выкидывали, словно все неупокоенные души ищут умиротворения здесь.

— Садитесь на стулья девочки и представьте идеальное тело, — сказала врач и села на преподавательский стол, чтобы наблюдать за нами. — Если не хотите рисовать за мольбертом, возьмите альбом, который вам больше всего приглянется.

Не спеша, я подошла к стопке неаккуратно сложенных альбомов. Как интересно... У всех у них отрезаны обложки и нарисованы заново карандашами, от руки. Причем, если мне не кажется, все это сделано разными людьми. Один начал, другой закончил. Я взяла альбом, где на обложке была нарисована пышная женщина с красивым лицом, словно внутри нее было еще одно тело, только худое, а в животе обеих таилась серая бабочка. Эта женщина напоминала мне кого-то, но я не могла понять кого. Наверное, это оттого, что она была и черной, и белой, и блондинкой, и брюнеткой, и зеленоглазой, и голубоглазой. Она была всеми.

В альбоме было очень много рисунков, они не все были на всю страницу, на некоторых было несколько зарисовок, а кое-где несколько страниц превращались в нечто наподобие сказки. Я хотела нарисовать здесь что-то свое, но, к сожалению, альбом был полон.

Я еще несколько минут искала более-менее пустой альбом, чтобы приступить к терапии. И нашла я его на самом дне стопки. Интересно, как чистый альбом мог оказаться в самом низу? В этом альбоме был только один рисунок — обложка. И он точно был выполнен одним человек. С трепещущим сердцем, словно перед колоссальным открытием, я начала делать наброски. Когда-то давно, еще в детстве я хорошо рисовала, но потом желание рисовать всякую ерунду у меня ушло, но даже каракули на полях тетради у меня выходили лучше, чем у других.

Это занятие должно было меня успокоить, но я только разнервничалась, ибо у меня совершенно ничего не получалось! В конце занятия нам надо было сдать свой рисунок. Не видя другого выхода, я сдала затертый до небольших дырок листок.

— Это идеальное тело, по-твоему? — подняв одну бровь, спросила миссис Тартлон.

— Я пыталась, честное слово, — тяжело выдохнула я. — Я вижу то, что хочу нарисовать, но я не могу даже линию толком провести, что уж говорить о каких-либо пропорциях тела.

— Ты рисуешь?

— Рисовала. В детстве. У меня неплохо выходило, но сейчас руки словно все забыли.

Мы немного постояли в полном молчании.

— Не хочешь ли записаться на курсы по рисованию? Они бесплатны, и проводятся в этом кабинете, — предложила женщина.

Я немного медлила. Но желание выводить линии, штриховать, обводить контур, макать кисть в краску заставило меня поспешно закивать головой.

— Да, можно попробовать.

***

— Арт-терапия значит? — спросила меня мама, когда я объявила ей о том, что буду ходить в школу на уроки рисования. — Ну в детстве у тебя хорошо получалось, мы хотели отдать тебя в художественную школу, но потом ты почему-то перестала рисовать. А тогда ты все время звала кого-то из нас, сажала на стул и сидела, рисовала, воображая себя художником. Рисовать нас было твоим любимым занятием когда-то. Попробуй, думаю, у тебя все получится.

Поддержка родителей для меня очень важна, поэтому я воспарила духом, когда мама приняла мое решение всерьез.

Уже на следующий день я пошла на первое занятие. Мне было немного некомфортно, потому что в классе не было ни одного знакомого лица, даже миссис Тартлон. Люди здесь были очень разные, если бы я не знала, для чего они сюда пришли, то бы никогда не подумала, что их может объединять такое занятие, как рисование.

— Ты Габи, да? — подошла ко мне педагог по живописи. — Ну что ж, садись, посмотрим, что ты умеешь.

Начало получаться не с первого раза, но через несколько занятий я уже начала рисовать правильно. Рисовать — это удивительная способность человека создавать нечто волшебное и животрепещущие из головы. Да, конечно, я сначала рисовала шары, кубы, параллелограммы, но потом я начала делать попытки рисовать что-то свое. Я пробовала пейзаж, натюрморт, многое другое, но поняла, что меня больше всего завлекает тело человека. Насколько оно бывает разным! Большое, маленькое, сложенное, немного неуклюжее, изящное, всего и не перечислить.

Я начала изучать анатомию, чтобы лучше рисовать. Чем дольше я этим занималась, тем лучше я понимала, что красивое тело, к которому я так слепо стремилась, может быть совершенно любым. Миссис Тартлон говорила, что мы не должны быть настолько жестоким конструктором своего тела, поэтому я стала конструктором ничьего тела. Изначально я рисовала тощие тела, о которых мечтала, немного боясь, но потом я стала рисовать и среднее телосложение, и полное. Я рисовала женщин и мужчин. Мне казалось, что я рисую жизнь.

Это занятие захватило меня с головой, я увидела, насколько по-настоящему красив человек. Эти совершенные механизмы внутри и их хрупкая оболочка снаружи есть у каждого из нас, и мы ходим с ними с рождения, ломая их, но почти не замечая этого.

Рисуя, я пыталась избавиться от своих комплексов, но это ужасно тяжело, кажется даже нереальным. Принимать себя настолько тяжело, насколько легко других. И это необъяснимо.

Уже несколько месяцев я хожу только на занятия по живописи, я поступила в университет. Жизнь, кажется, наладилась. Но все равно мне очень сложно прийти в себя после всего пережитого мною. Каждое утро, собираясь на занятия, я несколько минут стою перед зеркалом и смотрю на себя обнаженную. Но уже не как конструктор, а как художник. Я не ищу минусы, которые надо убрать, но плюсы. Я до сих пор не ношу короткие юбки и шорты, ибо считаю, что мои ноги не очень хороши, я ношу только закрытые кофты, потому что мои плечи все еще острые, и это никак не исправить, несмотря на то, что я вешу уже 62. Эти плечи напоминают мне о том, что много времени существовала ходячим мертвецом.

И я пытаюсь исправить это. О нет, нет, я не мучаю себя голодом, я занимаюсь йогой и фитнесом, чтобы держать себя в тонусе и не беспокоиться по поводу веса.

При поддержке моей семьи, докторов, терапии, лекарств и живописи я могу вернуться туда, откуда ушла. И я сделаю это, несмотря ни на что. Я должна стать прежней. Знаете почему? Потому что я выбираю жизнь.