Глава 13
Где я? Вокруг меня нет ничего. Даже пустоты. Все исчезло, осталась только я. Но кто я? Я измученное существо, я слабее крылья бабочки. Наверное, я пыль? Но у нее нет сердца, я у меня есть. Я его слышу. Мне кажется, что оно бьется о мои кости, ибо ничего кроме них и сердца у меня ничего не осталось. Мне осталось только хвататься за них, ибо я чувствую, что скоро лишусь и этого.
Я снова начала видеть краски мира, но от этого стало больнее, потому что я не могла их коснуться. Мы несовместимы — я и мир. Он светлый, веселый, живой, а я есть мрак, печаль и смерть. Лежа на белых простынях, я, такая тонкая и бледная, становилась эмбрионом чего-то ужасного.
Когда я лежала на кровати, притворяясь спящей, мое сердце ныло от слез матери, которая сидела рядом со мной, сжимая мою хрупкую, омертвелую ладонь в своей. Мне страшно было представлять, что она видит вместо своей некогда веселой и живой дочери. И самое ужасное то, что она винит себя. Какие же они дураки, эти родители, не понимают, что в бедах своих детей виноваты только дети.
И только я виновата в том, что сейчас я мертвец с пергаментной сухой и зеленоватой кожей, только я виновата в том, что побледнели и впали мои глаза, только я виновата в том, что на моей голове сейчас почти не осталось ни одного волоса. А ведь раньше я могла заплести густую косу, и многие завидовали моим волосам! По всему моему истощенному тело были десятки, если не сотни растяжек, ибо моя кожа не сумела прийти в нормальное состояние, мои губы потрескались, ногти слоились и ломались, зубы крошились, а ресницы выпадали.
Я поняла, что я. Я — это голод, ненависть и полная злоба. Я инвалид. И я сама это сделала. Осознав это, из глаз моих полились слезы. Удивительно, что я все еще могу плакать, ведь у голода нет слез.
Голод поглотил меня, голод по еде, любви, друзьям, жизни, которую я сама у себя забрала и пустила словно прах по ветру. А за голодом пришел и страх, что я могу умереть. У меня вновь случился приступ ненависти, когда я это поняла.
Я вскочила с кровати, словно была живым человеком, а не привидением, достала коробку из-под кровати, где хранила журналы, вырезки из них с девочками-спичками, подожгла и выкинула ее из окна, я выкинула телефон, где были девочки-бабочки, разбила ноутбук, поглощенной картинками с девочками-нитками.
Кружа по комнате, как оборвавшийся с дерева осенний лист, я ломала и рвала все, что только могло мне напомнить об этих ужасах. Это было похоже на обрядный танец язычника, который старался изгнать демонов от себя. Что ж, так и было. Я плакала, кричала, бегала, испытывая ужасную боль во всем теле, в голове, в душе.
Покончив со своей комнатой, я решила спуститься вниз. Открыв дверь, я увидела перепуганных родителей и бабушку. Помню, я хотела им что-то сказать, но злость на саму себя не дала мне этого сделать. Она толкала меня вниз, в ванную — я хотела избавиться от таблеток и витаминов, на кухню — я хотела сорвать листочки «с мотивацией» и я хотела есть.
Но спуститься мне не было дано, я запуталась в собственных ногах, где-то на середине лестницы, я упала. Я не помню, кто первый подбежал ко мне, я помню, что я только повторяла своим слабым голосом: «Помогите мне, помогите, отвезите меня в больницу». И меня услышали.
— Прости меня, мама, — говорила я, захлёбываясь, — я вам все время врала.
Правда лилась из меня вместе со слезами, и я не могла это остановить. Я должна была все рассказать. Они узнали всю правду, я смогла сделать это. Но я ни разу не посмотрела им в глаза. Нет. Мне слишком стыдно. Я слышала, как плачет мама, я чувствовала, что пока нервничает и в шоке от моих слов.
А в больнице я сидела и уже без эмоций рассказывала о симптомах, пока мама плакала:
— Волосы выпадают, зубы крошатся, почти полгода не было менструаций, голова болит, зрение испортилось, паника, а потом резкая апатия, неконтролируемая злость, боль в желудке, в горле от постоянных вызовов рвоты, плохая память, обмороки, слабость, боли в сердце, — я говорила почти шепотом, не в силах говорить громче.
— Какой был вес, когда взвешивалась последний раз? — спросила меня женщина, подняв на меня глаза. Я медлила. Я испугалась, что эта цифра просто убьет маму. Кинув испуганный взгляд на родителей, я сказала еще тише, чем раньше:
— 40.
Мама тяжело вдохнула воздух и снова начала плакать, а отец гладил ее по плечу, пытаясь ее успокоить. Он пытался казаться спокойным, но на самом деле нервничал также как и мама, а может, и сильнее.
Сорок килограммов! Когда-то эта цифра была моей мечтой, а получается, что моя же мечта меня и убила. Я мечтала летать как бабочка, а в итоге сгораю как мотылек, слишком близко подлетевший к огню. И здесь только моя вина.
Меня отвели в палату, где мне теперь нужно лежать. Сколько времени я здесь проведу? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю.