Запись 34
Август 1990. Лондон. Поместье Гонтов. Вустершир.
Время так неумолимо меняет лица... Суровые складки разглаживаются, детская наивность на розовых щёчках грубеет и впадает, выставляя на показ опасные скулы. Тот, кто много смеётся получает "гусиные лапки" у глаз, приобретая магнетическую мягкость во взгляде. От частых слёз появляется заметная припухлость глаз и носа, морщинки у губ становятся заметнее и грубее. Но что происходит с тем, кто давно перестал радоваться и плакать?
Лицо или правильнее будет сказать "маска", словно высеченная из лучшего мрамора искуснейшим из скульпторов, остаётся бесстрастна ко всему происходящему вокруг. Ни один мускул не дрогнет под идеальной алебастровой кожей не смотря на обстоятельства.
Человек, сгоревший в пепел на адском пожарище обстоятельств - человек ли? Каждый новый день - очередной завод механизма. Всё такое обыденное и скучное, до зевоты опостылевшее. Даже движения становятся каким-то равными, словно кукольными. А за окнами идёт жизнь, звучат голоса, смеются дети, происходят землетрясения и катаклизмы и, казалось бы, стоило быть участнее... Хочется чтобы болело, но не болит. Жаль что я пишу это глядя в зеркало.
Мэри уже семь лет, недавно она отправилась в пансионат для девочек, дабы получить достойное её статусу образование. Регулярно пишет письма домой, говорит, что место ей нравится, нетерпится скорее приступить к учёбе. Соседки оказались второкурсницами - весьма приветливые мисс сразу взяли мою дочь в оборот. Вроде подружились.
О прошлом больше не говорю. Стараюсь не вспоминать, дабы не бередить старые раны - ничего уже не вернёшь, а жить дальше как-то надо. Сестра ненадолго уехала во Францию, Лилла - в Зиссах, к родителям, оставив меня в пустом поместье совершенно одну. Я неплохо проводила время: читала, занималась рукоделием, рисовала, планировала перестройку сада, готовила, перебирала украшения и периодически задыхалась от всего что я делаю. Мне безумно хотелось провалиться сквозь землю и прорасти стройным кипарисом где-то у нас в саду, чтобы меня больше не мучало это безразличие. Каждое письмо от дочери открывалось на автомате, ровно как и писался ответ. Мне было совершенно неинтересно что происходит у Моники и Лиллы, Аделаиду с её новостями я не пустила даже на порог, потому что слушать её я не хотела абсолютно.
Ничто больше меня не волновало.
Меня зовут Ева Меррил Гонт, я почётная вдова Корвина Тодеуса Гонта, мать почившего Артемия и ныне здравствующей Мэри. Всё, что происходит вокруг меня ничто иное как фикция, к которой я больше не хочу иметь никакого отношения.