Запись 26
Декабрь 1985. Лондон. Поместье Гонтов. Вустершир.
Лондон погряз в празднике, как во грехе. До Рождества ещё две недели, а оно уже ловит любого зазевавшегося в свои сверкающие лживые сети. Дети клянчат у родителей конфеты, пишут письма Санте, в надежде получить сокровенное. Бедные, ничего не подозревающие дети... Они ещё не знают о том, что родители с самого начала обречены обманывать их из года в год, обещая им волшебника на праздник.
То ли дело, когда ты сам являешься волшебником и волшебство ты можешь творить не только на Рождество.
Мой сын давно усвоил одну истину: хочешь что-то - попроси. Он знает, что мама никогда не откажет и сделает то, что нужно, но даже мой дом в этом году засиял.
Всему виной Моника и Лилла, что вместе со своим появлением привезли в мой дом свои традиции и обычаи. Рождество всегда тепло отмечалось в их семьях, поэтому, сговорившись, они решили заняться оформлением моего поместья. Мне просто не дали выбора. Сын частенько подходил ко мне с вопросами о том, что делают тётушки с нашим домом. Зачем дерево в гостиной? Почему так много лампочек? Для чего Крафти и Винки развешивают на камине странные длинные носки? А я не знала что ответить. Не могла же я сказать, что тётушки дурные и, по всей видимости, решили открыть здесь цирк. Сказать не могла, но часто думала об этом, наблюдая, во что превращается мой дом.
Моника только смеялась, видя, как племянник честно пытается вникнуть в приготовления, уложить в голове какого-то белобородого волшебника в красном костюме. Мальчик искренне не понимал, почему тот самый Санта, о котором говорят тётушки, летает на оленьей упряжке, а не метле, а подарки приносит сам, а не отправляет совами. И четырёхлетний мальчик звучал убедительнее взрослых дам, настаивающих на укладах несуществующего волшебника.
В нашем доме воцарился покой. С Моникой мы помирились. Я взяла с неё Обет, что она не станет рассказывать Люциусу о сыне и, со временем, все обиды забылись. Лилла, в тот момент, взяла на себя моих детей, потому что морально я была уничтожена. Не смотря на характер Артемия, они, на удивление, смогли найти общий язык и даже подружились. Сын частенько предпочитал компанию Лиллы игрушкам: слушал швейцарские сказки, гулял с ней по саду, слушал скрипку или фортепиано, собирал витражи и просто болтал о том, как прошёл их день.
Моника тем временем проводила время со мной. Нам и раньше стоило поспрашивать друг друга об отце. Исходя из бесед, отец, являясь одним человеком, был совершенно разным для каждого ребёнка. Для Моники он был занятой и холодный, как звезда. Ты, вроде, знаешь, что она греет и любит тебя, но дотянуться до неё ты не можешь - слишком далеко. Для меня же, наоборот, мягкий и любящий. Он всегда находил время на беседы со мной, интересовался моей жизнью и успехами, протягивал руку помощи, если было нужно.
Одним вечером я вспомнила, как застала отца в прихожей, после небольшого отъезда. Он несколько минут стоял у зеркала, осматривая своё лицо, потом, глубоко вздохнув, натянул улыбку. Я успела убежать раньше, чем он меня заметил, но с тех пор меня долго не покидала мысль, что перед входом в дом он, словно, сменил маску. Я всеми силами старалась не думать об этом и детское воображение затёрло это воспоминание, перекрыв чем-то более ярким, но, где-то на подкорке, воспоминание хранилось, чтобы быть поведано сестре.
Пусть мы и выросли в разных странах и разных семьях. Пусть занимались и воспитывались мы не тем и не так. Пусть говорили о любви мы совершенно не похожим людям, нас всегда что-то связывало - общая дорога домой. И пусть она невыносимо неугомонная, яркая, взрывная. Любит то, что я ненавижу всей душой, делает то, что я бы не сделала, говорит громко и с воодушивлением, но ведь фейерверк такой громкий, чтобы привлечь внимание к своим вспышкам. Они прекрасны. И мы прощаем ему шум, лишь бы видеть его.
Да, мы разные. Она - яркий и громкий фейерверк, я - тихая безлунная ночь, но, что ни говори, они созданы друг для друга.
До Рождества две недели и, кажется, этот праздник начинает мне нравиться.