Запись 25
Август 1985. Лондон. Поместье Гонтов. Вустершир.
Она решила, что имеет право распоряжаться нашей жизнью. Возомнила себя дланью помощи и благодетели. Я могла ожидать ножа в спину от кого угодно, но только не от сестры.
Через три дня после дня рождения Моники уже знакомый филин влетел в гостиную и кинул на стол письмо от, по характерному гербу, семьи Малфоев. Что хотел Люциус снова, я не могла понять ровно до момента, пока не вскрыла конверт. Как оказалось, он интересуется жизнью моего сына, распрашивает о том, как он жил, чем увлекается, что умеет. Весьма обычные вопросы и я бы спокойно могла на них ответить. Если бы письмо адресовалось мне, а не Монике. В конце он писал ей, что ждёт ответа в оговорённый срок, что могло значить лишь то, что письма отсылаются ему регулярно.
Не успев подумать, (благо сестра в тот момент отбыла во Францию с визитом к своему давнему другу) я направилась в её кабинет. Один за другим, содержимое ящиков летело на пол. Под мысками домашних туфель погибали важные документы, рисунки, газетные вырезки, от чего обида и гнев вспыхивали ярче - я ничего не могла найти. В отчаянии я пнула нижний ящик. Дно вылетело, явив моему взору стопку писем, перетянутую бечевкой.
Вот они.
Весь вечер я потратила на чтение. Их оказалось всего восемь (видимо кто-то был настолько нетерпелив, что выуживал информацию почти ежедневно). В большинстве из них Малфой интересовался прошлым Артемия и Мэри, а в двух из них распрашивал обо мне. Он явно понимал, что я ни за что не позволю им видеться и буду в ярости, если их обман вскроется, но методично продолжал выпытывать о сыне.
Как она могла согласиться? Неужели наш разговор об этом никак на неё не повлиял? Я же ясно дала понять, что не хочу, чтобы этот человек вмешивался в жизнь нашей семьи. Но моя эфемерная заступническая младшая сестричка решила, что имеет право решать, что будет лучше для нас. Прямо таки Робин Гуд. Забирает счастье у богатых, раздаёт обездоленным... хотелось приколотить её к тому самому Дубу-майору в Шервудском лесу! Чтобы знала, что любое вмешательство имеет свои последствия. Люциус не должен быть осведомлён о происходящем, как бы сильно он не показывал заинтересованность в сыне! Это опасно для нас всех. Он корыстный и подлый человек. За свою шкуру он продаст самое дорогое. Я не хочу, чтобы этим стали мои дети.
Сестру я встречала в общей гостиной, методично забрасывая письма в камин. Было ли мне стыдно за то, что я залезла в её стол? Нет. По крайней мере сейчас.
Моника сразу поняла, что происходит, попыталась оправдаться, вырвать оставшиеся письма, рассказать обо всём по порядку, но я не слушала. Мне хотелось найти виноватого в том, что мне больно. Козла отпущения, того, кого будет удобно обвинить в том, что грызёт изнутри. И я нашла.
Сколько гадких слов и проклятий сыпалось из моих уст на голову сестры в ту ночь - страшно представить. Я обвиняла её во всех грехах и проблемах, кричала, рвала письма, захлёбываясь слезами и своей неправотой. Я понимала, что я поступаю неправильно. Понимала, что всё, что я сейчас говорю навеки останется осадком в наших душах, но тогда мне впервые перестало сдавливать грудь. Боль отпускала, я наконец-то могла дышать. Гнев постепенно сходил на нет, пока не погас совсем. Внутри осталось лишь глубокое опустошение и пепел, что пах гарью и копотью. Оставив сестру подумать над происходящим (наверное стоит извиниться когда-нибудь) я вышла в сад.
Над горизонтом уже розовела первая полоса рассвета, прохладный ветерок обдувал лёгкий стан завёрнутый в чёрный атлас, теребил выбившиеся в пылу гнева волосы. Соловьи робко начинали свои песни, извещая всех о начале нового дня. А я смотрела на восходящее солнце и дышала полной грудью. Наконец-то. В этот момент мне вспомнилась фраза "Перед смертью не надышишься", но мысль о том, что я давно мертва, перебила её, позволив очистить разум и дышать до головокружения. Тогда ничего не беспокоило: ни обиженная сестра, ни письма, ни Люциус Малфой, что постоянно вертится под ногами.
Была только я и холодный воздух, наполняющий грудную клетку.
Боли не было.