Глава 9. Ничтожество
Утро в Хогвартсе встретило их промозглой сыростью. Тяжелые тучи нависли над квиддичным полем так низко, что хотелось пригнуться. От земли поднимался пар, смешиваясь с запахом мокрой травы и приближающегося дождя.
Аделаида стояла на краю поля и куталась в длинную зеленую мантию. Волосы снова были заплетены. Идеальные. Безупречные. Она старалась не думать о том, что было этим утром у озера. О кошмаре, который разбудил её посреди ночи. О матери - нет, не сейчас, только не сейчас. О том, как близнецы Уизли смотрели на неё, пока она, растрёпанная и разбитая, вываливала им свою душу. Это было слишком. Слишком много откровений для одного дня. Сейчас от всего этого не осталось и следа, разве что тени под глазами, но на них всем плевать.
Слизеринская сборная в полном составе шествовала по траве. Маркус Флинт шел впереди, выпятив грудь так, что пуговицы на мантии того и гляди отлетят. Драко - чуть позади, буквально лучась самодовольством. В руках он сжимал новенькую метлу, пахнущую лаком и дорогой древесиной. «Нимбус-2001». Семь штук - по одной на каждого игрока, включая запасных. Щедрый дар Люциуса Малфоя, который решил просто купить своему сыну победу в Кубке, потому что иначе Драко ни за что бы не попал в команду, и все это знали.
У входа на поле их уже ждали. Гриффиндорцы стояли плотной стеной. Оливер Вуд выглядел так, словно его только что ударили по голове «Чистомётом» - он сжимал старенькую метлу и сверлил Флинта взглядом. За его спиной, кутаясь в теплые шарфы, стояли Гарри, Рон и Гермиона. Близнецы Уизли, заметив Аду, мазнули по ней взглядами. Коротко. Без привычного озорства. И сердце предательски кольнуло.
- Что здесь происходит, Флинт? - процедил Вуд. - У нас забронировано поле!
- У нас записка от профессора Снейпа, Вуд, - ухмыльнулся Флинт, протягивая пергамент с таким видом, будто выиграл в лотерею. - Нам нужно потренировать нового ловца.
Драко шагнул вперед, сунув метлу прямо под нос гриффиндорцам.
- Хороши, правда? - протянул он, переводя взгляд с метлы на Гарри. - Новейшая модель. Мой отец посчитал, что Слизерину не пристало летать на старых хворостинах.
Ада видела, как Поттер сжал зубы. Он смотрел на Драко с такой ненавистью, что казалось - ещё секунда, и он вцепится ему в горло. И никто бы его не осудил.
Гермиона шагнула вперёд. Глаза её горели. Грейнджер умела бить словами так, что противник чувствовал себя раздавленным, и сейчас она заносила удар.
- Зато в сборной Гриффиндора ни один игрок не покупал себе место, Малфой, - звонко произнесла она, вздернув подбородок. - Все они попали туда исключительно благодаря своему таланту!
Драко дернулся. Его лицо перекосило, аристократическая маска сползла, обнажая мелкую злобу. Ада видела, как он закипает - как вода в котле, которую забыли снять с огня.
- Никто не спрашивал твоего мнения, поганая грязнокровка! - выплюнул он.
Слово повисло в воздухе. Тяжелое, вязкое, мерзкое. Слизеринцы одобрительно зашумели, кто-то засмеялся. Гриффиндорцы разом подобрались. Фред и Джордж рванулись вперёд, но Флинт загородил им путь своей массивной фигурой, ухмыляясь во весь рот.
Ада почувствовала, как внутри всё перевернулось. Она видела, как побледнела Гермиона. Как унижение на секунду мелькнуло в её глазах - и исчезло, потому что Грейнджер была сильнее этого. Но эту секунду Ада заметила. И ей стало тошно. До рези в горле. До дрожи в пальцах.
Ей было плевать на чистоту крови. В Мэноре её пичкали этой чушью с пелёнок - мать в письмах, дядя, тётя, все эти родственники, которые считали себя высшими существами. Но Ада видела, что люди делятся иначе. Умные и дураки. Смелые и трусы. Честные и лживые. А Драко сейчас вел себя как последний дурак. Он позорился. Он опускал весь род Малфоев на уровень уличной драки. И это было мерзко. Так мерзко, что хотелось влепить ему пощёчину.
- Ты за это заплатишь, Малфой! - взревел Рон Уизли.
Он выхватил палочку - ту самую, несчастную, замотанную грязной изолентой. Ада мысленно застонала. Ну зачем?! Он же знает, что палочка сломана. Он же знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но Рон уже не думал. Он просто хотел защитить Гермиону. И это было... это было храбро. По-дурацки храбро, но всё же.
- Ешь слизней! - выкрикнул Рон.
Раздался хлопок - оглушительный, резкий. Из палочки вырвался сноп зелёного света, ударил рикошетом, и вместо Драко заклинание врезалось в грудь самого Рона. Рыжеволосый мальчишка отлетел назад, кувыркнулся через голову и рухнул на спину, выбив из лёгких воздух.
- Рон! Рон, ты в порядке?! - закричала Гермиона, бросаясь к нему вместе с Гарри.
Рон приподнялся на локтях. Его лицо стало мертвенно-зеленым. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но из горла с мокрым, тошнотворным звуком вывалился огромный склизкий слизняк.
Слизеринцы замерли на мгновение. А потом поле взорвалось хохотом. Это был не просто смех - это был вой. Утробный, злорадный, уничтожающий. Маркус Флинт согнулся пополам, хлопая себя по коленям, слёзы текли по его красной роже. Драко упивался моментом, указывая пальцем на несчастного Уизли и заливаясь так, что казалось - он сейчас лопнет от счастья.
- Идиоты, - негромко сказала Ада.
Голос прозвучал тихо, но он прорезал шум как нож. Хохот стих. Слизеринцы обернулись к ней, кто-то недовольно заворчал. Она обвела их ледяным взглядом - и смех стих окончательно.
- Вы смеётесь над ничтожеством. Нашли себе равного соперника? Мальчишку со сломанной палочкой? Это не победа, это жалкое зрелище. И вы, радуясь этому, выглядите ещё глупее, чем он.
Слова вылетали резко, холодно, каждое - как пощёчина. Слизеринцы заворчали, но никто не рискнул возразить. Драко дёрнул щекой и отвернулся. Он знал, каков бывает гнев кузины. И предпочитал не связываться.
Тем временем Гарри и Гермиона подхватили Рона под руки. Он пошатывался, его всё ещё выворачивало на ходу, из горла вываливались слизистые комки, и Ада видела, как Гермиона бледнела с каждым шагом. Троица побрела в сторону хижины Хагрида, оставляя на траве мокрые следы.
Ада дождалась, пока Флинт увлечётся сравнением метел, сделала шаг назад и скользнула в тень трибун. Там, за бетонной колонной, где её никто не видел.
И только тогда она посмотрела на близнецов.
Фред стоял, сжав кулаки, и смотрел на уходящего брата. В его лице не было ни капли обычного веселья - только злость. И боль. Джордж обернулся первым. Их взгляды встретились, и Ада почувствовала, как земля уходит из-под ног.
В глазах Джорджа не было тепла. Не было привычной искорки, которая появлялась, когда он смотрел на неё. Только пустота. И досада. Такая густая, что её можно было потрогать.
Она назвала их брата ничтожеством.
Пусть она пыталась вразумить слизеринцев. Пусть хотела остановить этот балаган. Но слова уже были сказаны. И близнецы слышали их. Они слышали, как она, их подруга, назвала Рона ничтожеством. И они не знали, что она пыталась их защитить. Они видели только то, что их брат лежит на земле, его выворачивает слизнями, а она стоит в стороне и называет его ничтожеством.
Ада почувствовала, как внутри всё оборвалось. Снова. Опять.
Она хотела как лучше. Правда. Она хотела заткнуть слизеринцев, чтобы они перестали смеяться. Хотела остановить этот цирк. Но получилось как всегда. Она ранила единственных людей, которым была небезразлична. И снова доказала, что она всего лишь трусливая, замкнутая девчонка, которая боится собственной тени.
Она опустила глаза. Сердце колотилось так, что казалось - его слышно на всё поле. В горле стоял ком.
Рон Уизли - предатель крови. Так сказал бы любой из её родственников. И Драко, и тётя Цисси, и мать... мать, которая сидит в Азкабане и никогда не узнает, что её дочь дружит с рыжими кровными предателями. Но этот мальчишка, этот никчемный Уизли со сломанной палочкой, только что пытался защитить свою подругу. Он не думал о последствиях. Он просто встал перед Драко и заслонил Гермиону собой. А она? Она стояла в стороне. Стеснялась. Боялась.
Она боялась признать, что эти рыжие близнецы - её друзья. Единственные, с кем она могла быть собой. С кем она могла забыть о маске и просто... дышать.
Почему? Потому что её мать - Беллатриса Лестрейндж. Сумасшедшая. Опасная. Та, чьё имя шепотом произносят даже в самых тёмных коридорах. Потому что дядя Люциус и тётя Цисси будут в ярости, если узнают, что их драгоценная племянница водится с «кровными предателями». Потому что родственники со стороны отца - он тоже в Азкабане - и так считают её позорищем рода. Недостойной носить фамилию Лестрейндж. И она каждый день доказывала им, что они правы. Носила маску. Играла роль. Боялась сделать лишний шаг.
Вот она - настоящая Аделаида. Та, которая не смеет открыто подойти к единственным людям, которым небезразлична. Которая смотрит на них издалека и чувствует, как сердце разрывается от собственной трусости.
Пальцы сами нырнули в карман. Нащупали прохладное дерево палочки. Ада оглянулась - никто не смотрел. Флинт спорил с Эдрианом Пьюси, Драко что-то втирал Блетчли, остальные глазели на новые мётлы.
- Анимо Ликвидо, - выдохнула она одними губами.
Немецкое контрзаклинание против желудочных спазмов. Домашний учитель научил её этому летом, когда она отравилась в Мэноре. С кончика палочки сорвалась тонкая прозрачная искра - крошечная, почти незаметная. Она проскользнула над травой, мягко коснулась спины Рона и впиталась в его мантию.
Ада видела, как мальчик выпрямился. Перестал хвататься за живот. Плечи расслабились, спина расправилась. Он закашлялся - нормально, по-человечески, без этих мокрых звуков. Слизни прекратились.
Она убрала палочку. Резко развернулась. На лицо вернулось выражение безразличия.
- Эй, Лестрейндж! - крикнул Флинт. - Ты идёшь на трибуны или так и будешь стоять в тени, как привидение?
- Иду, - холодно бросила она и направилась к команде, чувствуя, как внутри всё выло.
Она помогла Рону. Сделала то, что могла. Но близнецы не узнают об этом. Никто не узнает. Они будут думать, что она просто холодная слизеринская стерва, которая называет их брата ничтожеством. И она не может ничего с этим сделать.
Потому что она - трусиха. Потому что боится показать, что внутри неё есть что-то кроме дочери убийц. Потому что если она покажет настоящую себя, все увидят, что она просто запуганная девочка с сумасшедшей матерью в Азкабане и позорной фамилией Лестрейндж.
Она шла к слизеринцам, а внутри всё кричало. И она знала - близнецы смотрят ей в спину. И в их взглядах нет тепла.
Только пустота.
Её пустота. Её вина. Её трусость.
Ада покинула стадион задолго до того, как Маркус Флинт соизволил отпустить команду. Ей было абсолютно плевать на штрафные круги. Плевать на недовольное шипение Драко, который уже раздувал щёки и строил из себя оскорблённую королевскую особу. Плевать на то, как Блетчли за её спиной отпускал грязные шуточки, на которые остальные ржали как кони. Внутри всё выжгло дотла. Пустота. Только чёрная, выжженная земля, где раньше было хоть что-то живое.
Она не хотела видеть Малфоя с его приторным триумфом. Не хотела натыкаться на пронзительный взгляд Нотта - этот гад всегда смотрел так, будто читал все её грязные секреты, будто видел её насквозь, до самого дна, где она прятала свои страхи. И уж точно она не хотела снова увидеть близнецов Уизли.
Взгляд Фреда и Джорджа. Боже, этот взгляд. Звенящая тишина в их глазах, которая засела в сердце как заноза - глубоко, больно, и чем больше она пыталась её не замечать, тем сильнее она впивалась. Раньше в их глазах всегда был свет. Озорство. Какая-то безумная искорка, которая появлялась, когда они смотрели на неё. А теперь - ничего. Просто пустота. И она сама это сделала. Своими руками. Своим дурацким ртом, который вечно говорит не то, что нужно.
Ада шла по внутреннему двору замка, кутаясь в мантию. Руки сами сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони - она даже не чувствовала боли. Она мечтала только об одном: добраться до подземелий, задернуть полог кровати, закрыть глаза и исчезнуть для всего мира. Просто перестать существовать хотя бы на пару часов. Спрятаться ото всех. От Драко, от Нотта, от этих дурацких метел, от собственных мыслей, которые снова и снова прокручивали в голове лицо Джорджа с этой пустотой в глазах.
Но у Хогвартса на этот день были свои, извращённые планы.
Возле раскидистого дуба у галереи было шумно. До Ады долетел взрыв грубого, глумливого хохота - такого же мерзкого, каким полчаса назад смеялись слизеринцы над Роном. Она поморщилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. И уже хотела свернуть в сторону подземелий, но краем глаза заметила то, что заставило её остановиться.
Три третьекурсника - двое с Хаффлпаффа, один с Гриффиндора - окружили маленькую фигурку. На земле, прямо в осенней грязи, были разбросаны учебники, перья и какие-то личные вещи. Один из парней - рослый, круглолицый, с глуповатой ухмылкой на жирной роже - высоко держал в руке левый ботинок, весело потряхивая им, будто это был ценный трофей. Его приятели пинали чужую сумку, разбрасывая содержимое по плитам, и ржали так, что казалось - сейчас лопнут.
В центре этого круга позора стояла первокурсница. Светлые, спутанные волосы, огромные глаза, устремлённые куда-то в небо - будто она видела там что-то, чего никто другой не замечал. Бусы из пробок на шее, какая-то странная заколка, похожая на редиску. Она выглядела абсолютно беззащитной и одновременно какой-то отрешённой, словно происходящее вокруг неё было просто дурным сном. Или вообще не происходило.
Лавгуд. Та самая «сумасшедшая» из коридора. Луна.
«Да боже мой, что за проклятый день?!» - мысленно взвыла Ада, замирая на месте. В висках застучала кровь так громко, что заглушала смех третьекурсников. Сначала Рон Уизли со своими слизняками. Потом этот взгляд близнецов. А теперь эта девчонка. Хогвартс словно решил устроить ей персональный ад сегодня, проверяя на прочность каждую секунду.
Внутренний голос - подлый, вкрадчивый, подозрительно похожий на голос Люциуса Малфоя - зашептал ей прямо в ухо: «Пройти мимо. Ты не обязана вмешиваться. Это просто Лавгуд. Все над ней смеются. Если ты вмешаешься, слухи поползут быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Зачем тебе проблемы? Ты и так сегодня уже натворила дел. Хватит. Просто иди в подземелья».
А потом голос стал ещё тише, ещё мерзее, ещё опаснее: «Или присоединись. Это же весело, разве нет? Посмотри на неё - она даже не сопротивляется. Настоящая Лестрейндж, твоя мать, поступила бы именно так. Она бы посмеялась над этой слабостью, растоптала бы эти дурацкие пробки каблуком и насладилась бы чужим унижением. Ты же знаешь, как это - чувствовать себя сильной. Ты же помнишь этот вкус. Ты - её дочь. Ты - продолжение её рода. Ты - её клинок».
«Ты - мой клинок, спрятанный в бархате» - зазвучал в ушах ночной кошмар. Голос матери. Холодный, как лезвие, и манящий, как бездна.
Ада резко, судорожно выдохнула сквозь зубы, чувствуя, как воздух обжигает горло. Именно поэтому. Именно потому, что Беллатриса поступила бы так, Ада сделает ровно противоположное. Она не станет чужим эхом. Она не будет монстром из того зеркала, которое мерещится ей по ночам. Она не позволит голосу из Азкабана управлять её руками. Даже если этот голос принадлежит её собственной матери.
Сжав кулаки так, что костяшки побелели, Ада решительно зашагала к дубу. Звук её каблуков по каменным плитам двора прозвучал сухо, резко и угрожающе - как удары метронома, отсчитывающего чьи-то последние секунды. Она шла быстро, ровно, и в каждом её шаге чувствовалась ярость, которую она так долго сдерживала.
Заметив приближение Лестрейндж, парни притихли. Главарь, тот самый гриффиндорец с ботинком в руке, глуповато улыбнулся и расправил плечи, явно посчитав, что к ним присоединилось подкрепление. Ну конечно. Лестрейндж известны своей «любовью» к странным и беззащитным маглофилам. Все знают, какая у них репутация. Все знают, кто такая её мать. Все знают, чего ждать от дочери Беллатрисы.
- О, Лестрейндж! - парень ухмыльнулся во всю свою жирную рожу, качнув трофейной обувью прямо перед её носом. - Глянь, что мы тут нашли. Лавгуд совсем рассудок потеряла, ищет каких-то невидимых мух. Присоединяйся! У неё ещё куча дурацких побрякушек в сумке осталось. Будет весело!
«Наивные придурки, - подумала Ада, чувствуя, как внутри закипает холодная, злая ярость. - Они думают, что я такая же, как они. Они думают, что я буду смеяться над беспомощной девочкой. Они вообще думают?»
Её лицо превратилось в маску ледяного презрения - ту самую маску, которую она оттачивала годами. Она смотрела на них сверху вниз, хотя они были выше её ростом. Но взгляд у неё был такой, что заставлял студентов в коридорах прижиматься к стенам и опускать глаза.
- Присоединиться к вам? - переспросила она тихо, с обманчивой мягкостью, медленно опуская руку в карман мантии. Пальцы нащупали прохладное дерево палочки - знакомое, родное, единственное, что давало ей чувство контроля. - Ограниченные умы всегда находят удовольствие в стайной охоте на тех, кто умнее их. Но у меня слишком дорогой вкус, чтобы развлекаться в компании свиней.
Парни осеклись. Главарь насупился, его глупая улыбка сползла с лица, сменившись обиженным выражением. Он открыл рот, явно собираясь ответить чем-то резким, но Ада не дала ему ни секунды.
Её движение было молниеносным. Палочка вылетела из кармана как змея, короткий взмах - и сказывались часы домашних тренировок, когда она заставляла себя отрабатывать заклинания до кровавых мозолей на пальцах. Она помнила, как стояла в пустой гостиной Мэнора, пока тётя Цисси наблюдала за ней с одобрительной улыбкой, и заставляла себя делать снова и снова, пока руки не начинали дрожать от усталости. Четкий щелчок в воздухе, мысленный приказ, подпитанный всей утренней злостью, всем отчаянием и ненавистью к самой себе. Она хотела, чтобы этот урод исчез. Чтобы его не было. Чтобы он перестал смеяться.
- Мутацио Слимакс! - негромко, но отчётливо произнесла она, и голос её прозвучал как приговор.
Вспышка грязно-зелёного света ударила гриффиндорца прямо в грудь. Парень даже не успел вскрикнуть. Его фигура резко сжалась, словно её выдавили в трубочку, одежда мешком опала на траву, и из-под воротника мантии на землю с влажным, тошнотворным стуком вывалился огромный, толстый, лоснящийся серый слизняк. Точь-в-точь такой же, какими полчаса назад исходил Рон Уизли на квиддичном поле.
Слизняк шевельнулся, оставляя за собой липкий след на гриффиндорском галстуке, и медленно, печально пополз по траве.
Оставшиеся двое третьекурсников сдавленно пискнули и отшатнулись, глядя на то место, где только что стоял их друг. Глаза у них округлились, лица побелели, как мел. Они выглядели так, будто сами сейчас готовы были превратиться в слизней от страха.
- Боже... что ты с ним сделала?! - пролепетал хаффлпаффец, и голос его дрожал так, что слова рассыпались на кусочки.
Ада лениво поигрывала палочкой, медленно переводя её кончик с одного парня на другого. Ей нравилось, как они съёживаются под её взглядом. Нравилось чувство власти - даже если она знала, что это неправильно, что мать бы одобрила, что она снова балансирует на грани. Но внутри было пусто. И холодно. И больно.
- Я избавила мир от одного хама, превратив его в то, чему он соответствует внутренне, - холодно отчеканила она, и голос её звучал ровно, без единой дрожжинки, хотя внутри всё дрожало. - А теперь слушайте меня внимательно, пока вы двое не разделили его участь. Живо подняли всё, что вы раскидали. Сложили в сумку. Извинились перед Лавгуд. И молитесь, чтобы я не решила проверить на вас заклятие фурункулов.
Про себя она саркастично усмехнулась: «Ну надо же, Аделаида, ты просто святая. Спасаешь сирых и убогих. Творишь какую-то дичь, превращаешь студентов в слизней. Скоро гриффиндорцы начнут слагать о тебе баллады. "Бедняжка Лестрейндж с золотым сердцем", - передразнила она кого-то невидимого. - Твоя мать гордилась бы. Правда». Горечь обожгла горло, но на лице ни тени эмоций.
Однако, наблюдая за дальнейшим, она не смогла сдержать мимолетной, ядовитой улыбки. Весь их аристократический пафос, вся эта напускная бравада испарились в один миг. Они, толкая друг друга и дрожа от страха, бросились на колени прямо в грязь. Судорожно собирали разбросанные перья, пергаменты, учебники, какие-то забавные стеклянные бутылочки из сумки Луны. Они складывали всё обратно с такой скоростью, словно от этого зависели их жизни. Это было жалко. И смешно. И почему-то всё равно было больно.
- Извини, Лавгуд! Прости, мы больше не будем, честно! - лепетал хаффлпаффец, протягивая Луне её сумку с дрожащими руками. Его голос срывался на писк, и выглядело это настолько нелепо, что Ада чуть не фыркнула.
- Пожалуйста, Лестрейндж, верни Энди назад! Прошу тебя! - взмолился второй, со страхом косясь на гигантского слизняка, который медленно и безрадостно полз по форме Гриффиндора, оставляя за собой липкий, блестящий след.
И тут Ада заметила. Среди всего этого хаоса, среди суеты и страха, Луна стояла абсолютно спокойно. Она не плакала. Не дрожала. Она просто смотрела на слизняка с каким-то странным, отрешённым интересом - будто изучала редкое насекомое. А потом медленно подняла глаза на Аду. Её взгляд был прозрачным, как вода в горном ручье, и таким же холодным. В нём не было ни страха, ни благодарности. Только тихое, всезнающее спокойствие.
И Аде показалось на мгновение, что Лавгуд видит её насквозь. Видит маску. Видит боль. Видит ту маленькую девочку, которая боится собственной семьи, собственной фамилии, собственной тени. Которая каждую ночь просыпается от криков матери, которых она никогда не слышала в реальности, но которые преследуют её во снах.
Это было неуютно. Очень неуютно. Даже страшно.
Ада первой отвела взгляд. Спрятала глаза. Ей действительно стало почти забавно наблюдать за паникой третьекурсников - напряжение, копившееся с самого утра, немного спало, уступая место мрачному удовлетворению. Но это чувство испарилось так же быстро, как и появилось, стоило тяжёлой тени упасть на траву двора.
- Что здесь происходит?!
Этот голос, похожий на сухой треск ломающихся веток, Ада узнала бы из тысячи. Она резко обернулась и увидела, как из-за галереи стремительным шагом выходит профессор Макгонагалл. Её шотландская мантия развевалась на ходу, лицо было каменным, а строгие глаза за стеклами очков метали громы и молнии. Она выглядела так, будто готова была испепелить всех на месте одним только взглядом.
Макгонагалл остановилась перед ними, и её взгляд мгновенно оценил картину: дрожащие третьекурсники на коленях, разбросанные вещи, которые они судорожно пытались собрать, Луна с ботинком в руках и без второго, Ада с поднятой палочкой и выражением ледяного безразличия на лице... и огромный, жирный слизняк, который медленно и безрадостно полз по траве в гриффиндорском галстуке.
Тишина повисла в воздухе. Парни замерли, бледные как полотна, и даже дышать перестали. Даже слизняк, казалось, замер на месте. Ада чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, но лицо оставалось невозмутимым.
- Мисс Лестрейндж! - Макгонагалл подошла вплотную, поджав губы в тонкую линию. - Объяснитесь немедленно. Почему эти молодые люди стоят на коленях, и что, во имя Мерлина, делает этот садовый вредитель на форме факультета Гриффиндор?!
Внутри всё кричало. Срывалось. Рушилось. «Ну и денёк! Просто фантастика! - мысленно простонала Ада, чувствуя, как земля уходит из-под ног. - Сначала ты называешь брата своих единственных друзей ничтожеством. Потом превращаешь гриффиндорца в слизняка. А теперь тебя застукала сама Макгонагалл. Идеально. Просто идеально, Аделаида. Ты гений. Твоя мать гордилась бы. Если бы она вообще могла кем-то гордиться, а не сидела в Азкабане и не сходила с ума от собственной злобы».
Она медленно убрала палочку, чувствуя, как ярость сменяется страхом. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли в горле. Что она могла сказать? Что она защищала беззащитную первокурсницу? Что она поступила правильно? Что она сделала это, потому что хотела быть лучше своей матери?
Кто бы ей поверил?
- Это она! Профессор Макгонагалл, это Лестрейндж! - заверещал хаффлпаффец, тыкая дрожащим пальцем в сторону Ады. Его голос срывался на визг, и выглядело это настолько жалко, что даже слизняк, казалось, презрительно скривился. - Она сумасшедшая! Она напала на Энди ни за что! Мы просто шутили, а она достала палочку и... и вот!
Второй парень согласно закивал, подхватывая:
- Да! Мы ничего не делали! А она как выскочила, как закричала... Она же Лестрейндж! Все знают, какие они! Вы только посмотрите, что она сделала с Энди!
Они оба тыкали пальцами в сторону несчастного моллюска, который уже успел доползти до ботинка Луны и теперь задумчиво обнюхивал его, будто размышляя, съедобен ли этот странный предмет.
Аде было глубоко плевать на их лепет. Она лениво хмыкнула, скрестила руки на груди и едва заметно покачала головой - так, будто слушала детский лепет неразумных младенцев. Внутри, вопреки здравому смыслу, поднималось странное, щекочущее чувство свободы. Оно росло где-то под рёбрами, тёплое и опасное, как огонь, который вот-вот вырвется наружу.
«Всё-таки близнецы Уизли влияют на меня чертовски плохо, - подумала она с мрачным весельем, и на губах сама собой заиграла едва заметная ухмылка. - Ладно, признаю, они были правы. Творить глупости - это действительно весело. Даже если после этого тебя будут отчитывать перед всей школой. Даже если Макгонагалл снимет с меня сто очков и назначит отработки до конца года. Это того стоило. Видеть их перекошенные рожи - бесценно».
Профессор Макгонагалл, заметив эту мимолетную ухмылку на лице слизеринки, наградила её таким предупреждающим, испепеляющим взглядом из-под очков, что любое веселье должно было испариться, превратиться в пепел и развеяться по ветру. Ада почувствовала, как по спине пробежал холодок, но она лишь безупречно выпрямила спину, вскинула подбородок и встретила взгляд профессора со спокойствием.
- Молчать, мистер Эббот, мистер Смит! - оборвала Макгонагалл жалобы третьекурсников так резко, что те захлопнули рты, будто их ударили. - Я разберусь с вашим поведением позже. А сейчас - тишина!
Она стремительно взмахнула палочкой, направив её на слизняка. Движение было точным и уверенным - чувствовался многолетний опыт.
- Реверто!
Раздался негромкий хлопок, и на траве снова оказался круглолицый гриффиндорец. Он тяжело дышал, выглядел бледным и испуганным, а его мантия была измазана в зелёной слизи, которая противно блестела на солнце. Он судорожно ощупал себя, проверяя, все ли части тела на месте, и глянул на Аду с такой ненавистью, что та едва удержалась от желания снова превратить его в слизняка. На этот раз - в более мелкого.
- Живо отправляйтесь в больничное крыло, все трое, - строго отчеканила декан, обводя третьекурсников суровым взглядом. - И молитесь, чтобы я не сняла с ваших факультетов по пятьдесят очков за то непотребство, которое вы здесь устроили. Убирайтесь!
Парни не заставили себя упрашивать. Они подхватили своего всё ещё дрожащего друга под руки и почти побежали прочь, спотыкаясь и оглядываясь на Аду с такой смесью ужаса и злобы, что любой другой на её месте почувствовал бы себя неуютно. Но Ада лишь смотрела им вслед с лёгкой, презрительной усмешкой.
А затем Макгонагалл повернулась к ней. Её губы превратились в тонкую, почти белую ниточку, а глаза за очками метали молнии. Она выглядела так, будто готова была разорвать Аду на части одним только взглядом.
- А вы, мисс Лестрейндж, - голос профессора звенел от сдерживаемого гнева. - За мной. В мой кабинет. Марш!
Ада мысленно вздохнула. «Ну всё. Приехали. Сейчас будет самый весёлый разговор в моей жизни. Макгонагалл будет читать мне лекции о дисциплине, о чести Гриффиндора, о том, что трансфигурация - это не игрушка. И она будет права. Чёрт возьми, она будет абсолютно права».
Она развернулась и зашагала вслед за строгой русалочьей мантией профессора, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но стоило ей сделать несколько шагов, как сзади послышалось странное, ритмичное шлепанье.
Шлеп-топ. Шлеп-топ. Шлеп-топ.
Ада обернулась и чуть не споткнулась от удивления. За ними, весело помахивая сумкой и натянув потерянный ботинок прямо на грязный чулок, топала Луна Лавгуд. Её огромные глаза светились безмятежным интересом, будто её вели не на ковёр к замдиректора, а на весёлую прогулку в Запретный лес. Она улыбалась какой-то своей, тайной улыбкой и явно не собиралась сворачивать.
«Зачем ты идёшь за нами? - раздражённо подумала Ада, мысленно закатывая глаза. - Тебя спасли, Лавгуд. У тебя есть ботинок, твоя сумка в порядке, обидчики наказаны. Шла бы ты куда подальше. Ищи своих невидимых мух, разбирай свои пробки, делай что хочешь. Сейчас накажут не тех парней и точно не тебя. Накажут бесподобную, идеальную мисс Лестрейндж, которая впервые в жизни решила поиграть в благородство. Идиотка. Кому это вообще было нужно?»
Но Луна продолжала идти, и Ада поняла, что спорить бесполезно. Эта девочка была странной. И, кажется, ей было абсолютно плевать на правила и приличия.
Минерва Макгонагалл шла быстро. Её каблуки отбивали чёткий ритм по каменным лестницам, и этот звук казался Аде похожим на отсчёт времени. Будто профессор отсчитывала секунды до её позора. Они поднимались всё выше и выше по лестницам Хогвартса, пока наконец не достигли кабинета декана Гриффиндора.
Макгонагалл резко распахнула дверь, пропустила Аду вперёд и, зайдя сама, захлопнула её с глухим стуком, от которого у Ады внутри всё сжалось.
В кабинете пахло сухими травами, старыми книгами и шотландской клетчатой тканью. Стену украшали портреты бывших директоров - они с любопытством разглядывали вошедших, явно предвкушая представление. На столе стояла чашка с остывшим чаем, а на подоконнике дремал огромный рыжий кот.
Воцарилась тяжёлая тишина.
Макгонагалл зашла за свой массивный стол, оперлась ладонями о столешницу и повернулась к Аде. В её глазах читалось не просто возмущение - а глубокое, искреннее удивление. Она настолько привыкла видеть в Аделаиде холодную, замкнутую отличницу, которая никогда не нарушает правил открыто, что этот инцидент явно выбил её из колеи. Профессор явно ожидала чего угодно, но только не того, что тихая, неприметная Лестрейндж превратит студента в склизкого моллюска посреди школьного двора.
Портреты зашептались, переглядываясь.
Макгонагалл даже не заметила, что Луна Лавгуд бесшумно проскользнула в комнату следом за ними и теперь с неподдельным интересом разглядывала кружевную салфетку на тумбочке, трогая её пальцем и явно оценивая качество ручной работы.
- Мисс Лестрейндж, - начала Макгонагалл, и голос её звенел от сдерживаемого гнева. - Я глубоко разочарована. Применить к сокурснику столь опасную, непредсказуемую трансфигурацию прямо посреди школьного двора! Вы понимаете, что если бы заклинание пошло не так, ваш приятель мог остаться в таком состоянии навсегда? Вы знаете, какие осложнения могут возникнуть при неправильной трансфигурации? Вы вообще представляете, что могло произойти?!
Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжила, нависая над девочкой всем своим авторитетом:
- Чистокровное высокомерие и жестокость - это последнее, что я ожидала увидеть от вас в такой форме. Я всегда считала вас примерной ученицей, мисс Лестрейндж. Всегда. И вот так - превращать человека в слизняка? Это недостойно даже самого последнего хулигана! Я не понимаю, что на вас нашло!
Ада стояла молча, слушая эту тираду. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от стыда.
Действительно, что на нее сегодня нашло? Синдром Поттера, который так и хочет всех спасти и защитить?
- Она не виновата, профессор Макгонагалл, - вдруг раздался тихий, певучий голос из угла кабинета.
Профессор вздрогнула и резко повернула голову, словно только что обнаружила в своей комнате затаившегося нюхлера. Она уставилась на Луну, которая стояла в углу с видом человека, только что сделавшего удивительное открытие.
- Мисс... Лавгуд? - растерянно моргнула Макгонагалл, на мгновение потеряв всю свою грозную силу. - А вы что здесь делаете? Я не приглашала вас в кабинет.
- Аделаида защищала меня, - мягко пояснила Луна, глядя на декана Гриффиндора своими огромными, чистыми глазами. В них светилась такая искренность, что даже Макгонагалл, казалось, немного смутилась. - Те мальчики забрали мои вещи и швыряли их в грязь. Они говорили неприятные слова, от которых закладывает уши. Я не обращала на них внимания, потому что это неважно, но Аделаида подошла и заставила их всё собрать.
Она сделала паузу, поправила свои бусы из пробок и добавила с лёгкой улыбкой:
- Она очень благородная. И совсем не жестокая. Она просто не любит, когда обижают тех, кто слабее. Я видела это по тому, как она смотрела. В её глазах была печаль, когда она превратила того мальчика в слизняка. Не злость. Печаль. И она сделала это, потому что хотела защитить меня.
Ада замерла. Сердце в груди предательски екнуло, а потом забилось где-то в горле. Она никак не ожидала, что эта странная, полубезумная девочка, которую все шпыняли и над которой все смеялись, пойдёт за ней в кабинет самого строгого преподавателя, чтобы... заступиться?
Заступиться перед Макгонагалл. Заступиться за неё, Аделаиду Лестрейндж. Дочь Беллатрисы. Племянницу Люциуса. Ту, которая сама только что чуть не спровоцировала драку, превратила человека в слизняка и вообще никогда не вмешивалась ни в чьи дела.
Это было настолько абсурдно, нелепо и совершенно не вписывалось в привычный Аде мир «чистоты крови» и «каждый сам за себя», что Лестрейндж впервые за день почувствовала, как грудь наполняет чем-то теплым. Нет. Ада, соберись.
Она смотрела на Луну, на её безмятежное лицо, и внутри разливалось что-то тёплое, от чего хотелось одновременно плакать и смеяться.
«Ты что, дура?! - мысленно крикнула она. - Ты зачем это делаешь? Зачем тебе это? Мы даже не знакомы! Я просто вмешалась, потому что не могла смотреть на это безобразие. Потому что я хотела быть лучше своей матери. Ты не должна меня защищать. Ты должна ненавидеть меня. Все ненавидят Лестрейнджей. Все боятся их. Все знают, кто такая моя мать. Так почему ты не боишься? Почему ты так смотришь на меня?»
Но вслух она ничего не сказала. Она просто стояла, вцепившись пальцами в складки мантии, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.