Последняя из Лестрейнджей: Искупление

Дверь кабинета Макгонагалл захлопнулась за ними с глухим стуком, и Ада всё ещё не могла поверить в то, что случилось.

Профессор отчитывала её ещё долго. Минут двадцать, может, больше. Голос Макгонагалл звенел, как натянутая струна, она расписывала все возможные последствия неудачной трансфигурации, напоминала о дисциплине и чести, говорила о том, как сильно разочарована. Ада стояла, выпрямившись, с каменным лицом, кивала в нужных местах и повторяла про себя: «Я дура. Полная дура. Зачем я это сделала? Почему я не прошла мимо? Почему я не могу быть как все нормальные слизеринцы и просто плевать на всех?»

Но когда Макгонагалл перевела дух и спросила, что на неё нашло, Ада открыла рот, собираясь ответить, и в этот момент в разговор снова влезла Луна.

- Она делала это не со зла, профессор, - спокойно сказала Луна, и в её голосе не было ни капли страха перед деканом Гриффиндора. - В её поступке было больше добра, чем во всех их шутках вместе взятых. Фурункулы - это просто неприятно, а превращение в слизняка - это, конечно, не очень хорошо, но...

- Мисс Лавгуд! - перебила Макгонагалл, но в голосе её уже не было прежней стали. - Я всё понимаю, но вы не должны поощрять такое поведение. Даже, если мисс Лестрейндж сделала это, чтобы защитить вас.

Луна лишь улыбнулась своей загадочной улыбкой и замолчала, но Ада заметила, как Макгонагалл бросила на неё короткий взгляд, и в нём мелькнуло что-то... странное. Смесь раздражения и, кажется, любопытства.

В итоге Макгонагалл вздохнула, тяжело опустилась в кресло и объявила приговор: две недели отработок с Филчем, десять баллов со Слизерина и строжайшее предупреждение. Она также ясно дала понять, что если подобное повторится, она лично напишет Люциусу Малфою, но, судя по её тону, она не была уверена, что это возымеет эффект.

Ада сглотнула и кивнула. Десять очков - это не так много, хотя Драко будет беситься. Отработки с Филчем - это ужасно, но она переживёт. Самое главное - Макгонагалл не стала писать дяде Люциусу. Она могла. Должна была. Но не сделала этого.

И всё это - благодаря маленькой, странной девочке с пробками на шее, которая стояла рядом и смотрела на Макгонагалл своими невозмутимыми глазами, будто это был самый обычный день в её жизни.

- Вы можете идти, - устало сказала Макгонагалл, махнув рукой. - И постарайтесь больше не попадать в подобные ситуации. Идите.

Луна кивнула, подхватила свою дурацкую сумку и направилась к двери. Ада пошла за ней, чувствуя на себе взгляд профессора.

Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком.

Коридор был пуст. Только где-то вдалеке слышались голоса учеников, но здесь, у кабинета Макгонагалл, царила тишина.

Ада стояла и смотрела на Луну, которая поправляла свои украшения и улыбалась чему-то своему, будто только что не спасла её от позора и не заставила поверить в то, что чудеса всё-таки случаются.

Она хотела сказать что-то злое. Послать эту безумную девчонку куда подальше. Сказать, что не нуждается в её защите, что она сама может постоять за себя, что эта дурацкая благотворительность ей не нужна.

Но язык не поворачивался.

Вместо этого они шли по коридору, и Луна щебетала без умолку, как будто между ними были годы дружбы, а не пять минут знакомства.

- ...а он сказал мне, что это запрещённый раздел, но я думаю, он просто боялся, - говорила Луна, размахивая сумкой. - Там были такие интересные существа! Особенно один - он был похож на... ну, ты не представляешь, они все такие забавные. И ты знаешь, они не кусаются, если с ними правильно разговаривать. Надо просто подойти и сказать: «Привет, я Луна, можно я тебя поглажу?» И они...

Ада шла рядом и чувствовала, как внутри всё закипает. Но не от злости. От растерянности. От того, что эта девочка, которую все считали сумасшедшей, только что поступила благороднее, чем любой чистокровный аристократ в этой школе. И теперь она шла рядом, щебетала о каких-то невозможных созданиях и улыбалась, будто ничего особенного не произошло.

- ...и ещё у них были такие длинные, красивые хвосты, - продолжала Луна, глядя куда-то в потолок. - Я думаю, они питаются радугой, но я не уверена. Может быть, они питаются мыслями. Это было бы логично, потому что...

- Лавгуд! - резко перебила её Ада, останавливаясь. Голос прозвучал громче, чем она хотела, и в коридоре эхом разнёсся её возглас.

Она заставила себя выдохнуть. Глубоко. Медленно. И снова натянула маску спокойствия, хотя она уже треснула и держалась на честном слове.

- Лавгуд, - повторила она, уже тише, но в голосе всё равно слышалось напряжение. - Зачем ты заступилась? Ты понимаешь, что ты сделала? Ты пришла в кабинет Макгонагалл, ты соврала ей, якобы я ангел, ты защищала меня, а я даже не знаю тебя. Зачем тебе это?

Луна посмотрела на неё своими прозрачными глазами, и Ада снова почувствовала себя так, будто её раздели догола.

- Ты спасла меня, - просто сказала Луна. - Я должна была помочь.

- Ты должна была промолчать! - выпалила Ада, чувствуя, как внутри закипает какая-то странная, горячая волна. - Ты не должна была идти за нами. Ты не должна была говорить с ней. Ты могла просто уйти. У тебя есть ботинки, у тебя сумка, ты в порядке. Зачем тебе лишние проблемы? Ты понимаешь, что теперь вся школа будет говорить о тебе ещё больше? «Сумашедшая "подружка" дочери сумасшедшей», а теперь ещё и твоя репутация...

Она замолчала, понимая, что говорит глупости. Что эта девочка, похоже, вообще не заботится о репутации. Что она живёт в своём мире, где есть невидимые существа и радужные хвосты, и ей плевать, что о ней говорят.

- Зачем ты постоянно лезешь под горячую руку? - продолжила Ада, и голос её сорвался на какой-то странный, дрожащий звук. - Ты же видишь, что они тебя не любят. Что они смеются над тобой. Что они готовы сделать тебе больно. Почему ты молчишь, когда они тебя травят? Почему ты не защищаешься?

Она шагнула ближе, и в голосе её появилась почти мольба.

- Лавгуд... ты больная? Серьёзно. Ты понимаешь, что так нельзя? Ты не можешь позволять им делать с тобой что угодно. Ты не можешь просто стоять и улыбаться, когда они смеются над тобой. Ты не можешь молчать, когда они швыряют твои вещи в грязь. Это... это неправильно!

Внутри всё дрожало. Она смотрела на Луну и видела в ней себя. Ту Аделаиду, какой она старается быть, лишь бы не быть похожей на мать. Молчаливой. Беззащитной. Той, кто позволяет другим решать за себя. Той, кто боится сказать слово против. Той, кто прячется и терпит.

Но Луна была другой. Луна не пряталась. Луна не носила маску. Она просто была собой - и при этом позволяла другим делать с ней всё, что угодно.

И это бесило Аду сильнее, чем она могла себе представить.

Потому что она знала, как это - когда тебя не любят. Когда над тобой смеются. Когда ты прячешься в тени и мечтаешь, чтобы никто тебя не замечал. Потому что они были слишком похожи.

Это было неправильно. Это было абсурдно. Это было так глупо, что хотелось кричать.

И Ада кричала. Внутри. Потому что она не могла кричать вслух - она же мисс Лестрейндж, она не показывает эмоций.

- Зачем ты это делаешь? - повторила она, уже почти шёпотом, глядя в эти огромные, чистые глаза. - Почему ты не боишься? Почему ты не злишься? Почему ты не...

Она не закончила, потому что на глаза навернулись слёзы.

Ада резко отвернулась, сжав кулаки. Она не будет плакать. Не здесь. Не перед ней. Никогда.

Луна молчала. Секунду. Две. А потом она сделала шаг вперёд и положила свою маленькую ладонь на руку Ады. Легко, мягко, почти невесомо.

- Они не могут сделать мне больно, - сказала Луна своим певучим голосом. - Потому что я знаю, что они говорят неправду. Они говорят это, чтобы сделать себе лучше. Они не верят в то, что говорят. Я знаю это.

Она сжала пальцы Ады и тихо добавила:

- А ты - веришь. В то, что они говорят о тебе. Потому что ты слышишь их слишком громко. А я - нет. Я слышу только то, что важно.

Ада почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Предательская, горячая, ужасная. Она не хотела плакать. Не хотела показывать слабость. Не хотела, чтобы этот странный ребёнок видел её такой - сломленной и разбитой.

Она стояла в пустом коридоре и чувствовала, как по щеке скатилась ещё одна проклятая слеза. Горячая, липкая, предательская. Она ненавидела их. Ненавидела себя за то, что не может остановиться. За то, что стоит в пустом коридоре перед этой странной девочкой и разваливается на части, как дешёвая игрушка.

В какой уже раз за сегодня она поняла, что она - трусиха.

Беллатриса, даже не выходя из Азкабана, умудрилась зашугать её до нервного тика. До дрожи в руках. До слёз в коридоре перед какой-то странной первокурсницей. Она не видела мать с одного года, но голос Беллатрисы звучал в её голове каждую ночь. Холодный, вкрадчивый, требовательный. «Ты - мой клинок, спрятанный в бархате». И этот клинок сейчас дрожал, как осиновый лист, и не мог постоять за себя.

Ада чувствовала, что ещё секунда - и она просто рухнет в объятия к Лавгуд. Заревет в голос. Как маленькая, потерянная девочка.

Нет. Только не это. Она не опустится до такого.

Ада резко выдохнула, стирая слёзы тыльной стороной ладони. Движение было грубым, почти злым. Она не позволит себе развалиться. Она - чистокровная волшебница. Наследница благородного рода Лестрейндж. Само её имя означает «благородная». Отец постарался. Именно он, по рассказам дяди Люциуса, выбрал это имя. Не мать. Отец, который сидел в той же камере, что и Беллатриса, но хотя бы дал ей имя, которое что-то значило.

Ада помнила, как однажды спросила у дяди, почему мать не последовала семейным традициям. Почему не назвала её в честь созвездия, как это было принято в роду Блэков. Почему Аделаида - а не Кассиопея, не Арахна, не Альтаир.

Дядя тогда промолчал. Его лицо стало каменным, он перевёл разговор на другую тему. Но Ада и так знала ответ. Ей было тогда семь лет, но она уже понимала: матери было всё равно. Ей было плевать на традиции, на имя, на саму Аду. Беллатриса, наверное, вообще не заметила, как её дочь назвали. Она была слишком занята - своими планами, своей преданностью Тёмному Лорду, своей безумной любовью к нему. Даже если бы Аделаиду назвали магловским именем, мать бы не возразила. Потому что ей было всё равно. Совершенно всё равно.

Ада сжала кулаки и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Снова.

Ей всего двенадцать. Двенадцать, Мерлин побери. А на её плечи уже навалилось столько, что взрослый человек не выдержал бы. Кошмары по ночам. Вечные попытки заслужить одобрение семьи, которая никогда не будет довольна. Маска, которую нельзя снимать ни на секунду. И эта пустота внутри, которая росла с каждым днём.

Может быть, то, что она поссорилась с близнецами, было к лучшему? Зачем ей друзья? Тем более предатели крови. Если бы кто-то узнал, что она общается с Уизли, однокурсники начали бы травить её ещё сильнее. У неё и так репутация шаткая - дочь сумасшедшей из Азкабана, племянница Малфоев, но при этом какая-то слишком тихая, слишком правильная, слишком непохожая на остальных Слизеринцев. Травить её начали бы всерьёз. Или, что ещё хуже, дядя Люциус узнал бы. И тогда...

Ада представила его лицо. Холодное, разочарованное. И тот разговор, который последовал бы за этим. Нет. Уизли ей не нужны. Они - риск. Слишком большой риск.

И Луна эта тоже не нужна. Странная, безумная девчонка, которая видит вещи, которых нет, и говорит то, что никто не понимает. Которая умудряется разглядеть в Аде то, что даже она сама не хочет видеть. Луна слишком близко подобралась. Слишком много увидела.

Ада подняла голову и посмотрела на Луну. Та всё ещё стояла рядом, смотрела на неё своими прозрачными глазами и молчала. Ладонь Луны всё ещё лежала на её руке.

- Иди к себе, - сказала Ада. Голос прозвучал сухо, безразлично, как у чужого человека. - Иди к себе, Лавгуд. Ты здесь ни при чём.

Она резко скинула руку Луны, развернулась и зашагала прочь. Быстро. Не оглядываясь.

Каблуки стучали по каменным плитам, и этот звук отдавался в голове глухим, пульсирующим ритмом. Сердце колотилось где-то в горле. Она шла по пустым коридорам, мимо портретов, мимо лестниц, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

Она не попрощалась. Не сказала спасибо. Не объяснила ничего.

Потому что это проще. Так проще. Развернуться и уйти. Сказать себе, что это правильно. Что так надо. Что она не нуждается ни в ком.

Иди к себе.

Вот так. Всё просто. Безразлично. И... одиноко.

Ада свернула в коридор, ведущий к подземельям. Ей нужно было в комнату. Задернуть полог кровати. Спрятаться. Закрыть глаза и попытаться забыть этот день. Навсегда.

Она шла и чувствовала, как маска снова натягивается на лицо. Как ледяное безразличие возвращается, заполняя пустоту внутри. Наверное, это и есть она. Настоящая Аделаида Лестрейндж. Та, кто не плачет. Та, кто не нуждается в друзьях. Та, кто идёт вперёд, не оглядываясь.

Но где-то глубоко внутри, там, где никто не видел, маленькая девочка плакала.

И просила кого-нибудь остаться.

В комнате на удивление никого не было. Ни Паркинсон, ни Гринграсс. Никого. Тишина. Пустота.

Ну и слава Мерлину.

Ада с облегчением выдохнула и, не снимая ни мантии, ни обуви, просто рухнула на свою идеально заправленную кровать. Она не хотела ничего. Не хотела переодеваться. Не хотела есть. Не хотела думать. Она просто упала, чувствуя, как пружины матраса мягко прогнулись под её весом, и уставилась в зелёный балдахин.

И тут что-то тёплое и пушистое придвинулось к ней. Коснулось руки.

Эреб.

Чёрный мейн-кун с голубыми, как лёд, глазами лежал на её кровати, свернувшись калачиком у изголовья. Он поднял голову, посмотрел на неё с лёгким укором и тихо, требовательно мяукнул. Ада почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Это было странно - так реагировать на кота, но Эреб был её. Единственным, кто никогда не осуждал. Кто не ждал от неё подвигов и не требовал соответствовать фамилии. Он просто был рядом.

Она протянула руку и начала гладить его. Длинная чёрная шерсть переливалась в тусклом свете подземелий, и Ада слушала его довольное урчание. Оно отдавалось в груди, успокаивало, заставляло забыть о том, что только что произошло.

- Ты даже не представляешь, какой у меня был день, - прошептала она, наматывая его шерсть на палец. - Сначала квиддич. Потом этот дурацкий инцидент с Роном. Потом Макгонагалл. Потом эта безумная Лавгуд... Мерлин, Эреб, я так устала.

Кот посмотрел на неё своими голубыми глазами и жалобно мяукнул, будто понимал каждое слово.

- Глупенький, - усмехнулась Ада, погладив его за ухом. - Как жаль, что ты меня не понимаешь. Хотя... везёт же тебе. Ты - кот. Спишь, ешь, ничего не делаешь. Никаких тебе фамильных обязательств, никаких Азкабанов, никаких сумасшедших матерей. Ты просто существуешь, и тебе за это ничего не будет.

Эреб прищурился, будто соглашаясь, и ткнулся носом в её ладонь. Ада еле улыбнулась - слабо, почти невесомо. Впервые за весь этот проклятый день.

Она повернула голову в другую сторону, туда, где стояла её прикроватная тумбочка из тёмного дерева. На ней лежал конверт.

Белый. Чистый. Без герба, без печати, без обратного адреса.

Ада резко села на кровати, чуть не скинув Эреба. Кот недовольно шикнул, дёрнул хвостом и перебрался в изголовье, устроившись там с видом оскорблённого монарха.

- Прости, - машинально бросила она, но мысли уже были заняты конвертом.

Это было не письмо от родителей - те писали только в особых случаях. Она и не ждала писем каждый день и просто так. И не от Малфоев - дядя Люциус всегда использовал гербовую бумагу с серебряной печатью.

На конверте не было никакой подписи. Только инициалы: B.C.J.

Ада нахмурилась. Кто это? Она перебирала в голове знакомые фамилии, имена. Никто не подходил. Она не знала никого с такими инициалами.

Сердце забилось быстрее. Она повертела конверт в руках - он был тяжёлым, качественным, пах чем-то неуловимым: старыми книгами и, кажется, лесом.

«Наверное, очередная дурацкая шутка, - подумала она, разрывая сургуч. - Кто-то решил поиздеваться. Поздравляю, у вас получилось. Отличный день, чтобы добить меня окончательно».

Она вскрыла конверт и развернула письмо.

Почерк был резким, но при этом невероятно красивым. Аристократичным. Каждая буква выведена с такой тщательностью, что Ада поняла: это не шутка. Шутки так не пишут.

Она начала читать.

«Здравствуй, воронёнок».

Ада замерла. Воронёнок. Так называли её только в детстве - и то очень редко.

«Я 10 лет писал тебе письма, но так и не решался отправлять. Не мог. Боялся. Кто я - знать тебе пока рано».

Десять лет. Десять лет кто-то писал ей письма и не отправлял. Ада перечитала строчку снова, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

«Я надеюсь, что всё в твоей жизни хорошо. Что тебя в Хогвартсе уважают, что ты учишься превосходно. Что родители не мучают тебя из Азкабана.

Люблю тебя настолько, насколько это возможно для такого, как я. Часто наблюдаю издалека, но не решаюсь подойти. Мне нельзя. Если кто-то узнает - я умру».

Ада почувствовала, как внутри всё сжимается. Это было не смешно. Это было... странно. Пугающе. Кто-то наблюдал за ней. Годами. Десять лет.

«Скоро мы встретимся - судьба сплетает нити даже сквозь тьму и забвение; а птенцы, сколь бы ни грелись под крылом гнезда, рано или поздно обретают перья - и тогда их манит небо, жестокое и прекрасное, зовущее прочь от прежнего уюта...».

Ада перечитала последние строки дважды. Потом трижды.

Что за бред? Кто это? Опять чьи-то неуместные шутки? Может, Нотт решил развлечься? Или Блетчли? Или, что ещё хуже, кто-то из старшекурсников решил подшутить над «тихой Лестрейндж»?

Но она знала почерк Нотта. Она знала почерк каждого, кто хотя бы раз писал ей записки. Это было не то.

«Воронёнок».

Ада усмехнулась, хотя внутри всё дрожало. Забавно. Ведь гербом и животным рода Лестрейндж был именно ворон. Чёрный, гордый, хищный. И она, маленькая наследница этого рода, всегда была для них воронёнком - слабым, глупым, ещё не научившимся летать.

Но кто мог знать это прозвище?

Ада перечитала письмо ещё раз, пытаясь найти подсказку. Подписи не было. Только инициалы: B.C.J.

B.C.J. Что это может означать? Блэк? Бёрк? Крэбб? Нет, не подходит. Или... нет. Она отбросила эту мысль.

- Кто ты? - прошептала она в пустоту.

Эреб поднял голову и посмотрел на неё, будто ждал ответа. Ада усмехнулась. Идиотка. Она задаёт вопросы коту, который не умеет говорить.

Она снова посмотрела на письмо. Оно было написано резко, но очень красиво. Словно человек, который писал его, привык к пергаменту и чернилам с детства. Словно он был аристократом.

Она скомкала письмо, чувствуя, как пальцы дрожат. Скомкала так, что бумага захрустела. И резко открыла нижний ящик тумбочки. Там, среди старых учебников и забытых вещей, было пустое место. Ада бросила туда письмо и захлопнула ящик.

Потом села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в стену.

Эреб тихо мяукнул, спрыгнул с изголовья и ткнулся мокрым носом в её руку. Она не обратила на него внимания.

В голове был шум.

«Кто ты, B.C.J.? - спросила она мысленно, чувствуя, как страх смешивается с любопытством. - Что тебе от меня нужно? И почему ты называешь меня воронёнком?»

Ответа не было. Только тишина. И стук сердца в висках.