Последняя из Лестрейнджей: Искупление

Библиотека Хогвартса в сумерках напоминала чрево древнего чудовища: высокие своды поглощали свет редких ламп, а тысячи корешков книг казались зубами, готовыми сомкнуться на любом, кто посмеет нарушить тишину. Аделаида сидела в своем любимом углу в секции «Трансфигурации средней сложности». Перед ней дымилась чашка густого чая с черной смородиной - маленькое нарушение школьных правил, на которое мадам Пинс закрывала глаза исключительно ради «образцовой мисс Лестрейндж».

Однако пергамент перед Адой оставался девственно чистым. Она должна была писать эссе по истории магии, но пальцы замирали над пером, а мысли, словно стая назойливых мозгошмыгов, кружили вокруг событий этого долгого, выматывающего дня.

Мозгошмыги. Нелепое слово, произнесённое той странной девчонкой. Лавгуд. Ада поморщилась и сделала глоток - терпкая, почти металлическая кислинка обожгла язык, вызвав на губах едва заметную гримасу.

«Чистота крови», - зазвучал в голове безупречно выверенный голос дяди. - «Это фундамент, Аделаида. Это единственное, что отделяет нас от хаоса. Мы - хранители порядка».

Она уставилась на свои руки, лежащие на столе. Бледная, почти фарфоровая кожа. Тонкие запястья, переплетение синих вен. «В этой крови, - писал в своих письмах отец, - течёт магия веков». Но тогда почему какая-то Грейнджер - грязнокровка, как брезгливо шептались в гостиной Слизерина - сегодня за секунду провернула то, на что не хватило смелости у «чистокровного героя» Локонса? Почему эта же Лавгуд, чья родословная была безупречна как швейцарские часы, выглядела так, будто её собирали из обломков чужих снов? И почему Уизли - «предатели крови» - были единственными, кто заставлял Аду чувствовать себя не экспонатом в музее Малфоев, а живым человеком?

- Verrückt, - выдохнула она по-немецки почти беззвучно. - Сумасшествие.

Внезапное ощущение чужого взгляда заставило её кожу покрыться мурашками. Ада не оборачивалась. Она знала этот взгляд. Он был колючим, тяжелым и пропитанным той самой смесью интереса и отвращения, которую она чувствовала каждый раз, когда Теодор Нотт оказывался рядом.

Она медленно повернула голову. Тео сидел через три стола от неё. Слишком близко для случайности. Перед ним лежала раскрытая книга - «Тёмные проклятия Европы пятнадцатого века», от которой за версту несло запретным. Но Нотт не читал. Его подбородок покоился на ладони, а глаза были прикованы к ней. Без стеснения. Без попытки отвести взгляд.

Ада почувновала, как в груди медленно закипает глухое, тягучее раздражение. Это было ЕЁ место. Ее тишина. Её способ не сходить с ума среди слизеринских интриг. И он посягнул на неё с наглостью, граничащей с самоубийством.

- У тебя что, глазные яблоки заклинило в одном положении, Теодор? - её голос прозвучал тише обычного, но в нем было столько яда, что он мог бы разъесть дубовый стол. - Или ты решил, что за лето стал экспертом по наблюдению за экспонатами? Поверь, я не меняюсь, если смотреть на меня десять минут подряд. Всё та же «фарфоровая кукла», как ты изволил выразиться.

Тео вздрогнул - едва заметно, но она увидела. Он сам не понял, как провалился в это созерцание. Секунду назад он листал книгу, а следующую - уже не мог оторвать взгляда от того, как свет скользит по её скулам, как падает тень от ресниц, как она держит эту чёртову чашку. В нём боролись две вещи: лютая ненависть к этой её безупречности, к этой спине, выгнутой, как у аристократки с полотна восемнадцатого века, и болезненное, почти извращённое желание разбить этот фасад. Увидеть, что там, под фарфором. Кровь. Слезы. Истерику. Что угодно живое.

- Слишком много чести - смотреть на тебя, Лестрейндж, - его голос мгновенно обрёл привычную колючую надменность, когда он выпрямился. - Я просто пытался прикинуть, когда ты лопнешь. Ты сидишь здесь, обложившись учебниками, как баррикадами, и строишь из себя ледяную королеву. Только никто не видит, что у тебя пальцы дрожат, когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит.

- Мои пальцы не дрожат, Нотт, - Ада поставила чашку на блюдце с таким расчётливым щелчком, что звук разошёлся по тихому залу, как выстрел. - Если тебе так невыносимо интересно моё психосоматическое состояние, заведи себе домашнего эльфа и мучай его своими псевдопсихологическими наблюдениями. Ты здесь лишний. Убирайся.

- Лишний? - Теодор издал короткий, сухой смешок и поднялся, захлопнув книгу с оглушительным звуком, который заставил мадам Пинс из другого конца зала угрожающе шикнуть. - Эта библиотека принадлежит школе, а не твоему дяде. Хотя ты, кажется, уже забыла, где заканчиваются владения Малфоев и начинается реальная жизнь.

Он подошел ближе, нависая над её столом. Искры ненависти буквально летали между ними, электризуя воздух.

- Знаешь, что я думаю на самом деле? - прошипел он, склонившись к самому её лицу так, что она ощутила запах старой бумаги и мяты. - Ты до смерти боишься стать похожей на свою мать. И поэтому старательно превращаешь себя в ничто. В красивое пустое место в дорогой мантии. Ты - тень, Аделаида. Белая ворона. Самое забавное, что даже Поттер сейчас выглядит живее тебя. У него, по крайней мере, есть истерики и геройский синдром. А у тебя? Косы. Немецкие цитаты. И вечный страх, что кто-то посмотрит сквозь твою маску и увидит там пустоту.

Он попал.

Ада физически ощутила, как кровь отхлынула от лица, оставляя кожу ледяной и чужой. Слова Тео вонзились точно в щель между рёбер - туда, где за броней из высокомерия и молчания пряталось то, что она сама боялась признать. Где-то внутри завыла сирена: ударь, убей, уничтожь. Пальцы скользнули к палочке. Одно движение - и «фурункулус», или «экспеллиармус», или что-то похуже из тех книг, что ей не следовало читать.

Но вместо этого она лишь сжала край стола так, что побелели костяшки. И повторила - тихо, смертельно тихо:

- Убирайся, Нотт.

Тео выпрямился. Что-то мелькнуло в его глазах - удовлетворение? разочарование? - но он уже надел обратно свою маску.

- С превеликим удовольствием, - бросил он, запахивая мантию, которая взметнулась за ним, как крылья ворона. - Здесь, знаешь ли, пахнет плесенью и твоим жалким одиночеством. Наслаждайся чаем, Королева Пустоты. Надеюсь, он не слишком горький.

Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь.

Ада смотрела ему в спину, пока чёрный силуэт не растворился за стеллажами с «Магической теорией времени». В висках пульсировала кровь. Гнев обжигал горло. Но сквозь него пробивалось нечто гораздо более страшное - холодное, опускающееся в желудок, как камень. Он видел. Он, чёрт возьми, видел её. Настоящую. Сквозь все слои бархата и приличий. Угадал всё то, что она так тщательно прятала даже от себя.

Это было невыносимо.

Она осталась одна. Чашка давно остыла - на поверхности тёмного чая затянулась тонкая радужная плёнка. Ада закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному корешку книги, пахнущему вековой пылью.

Локонс. Пикси. Сумасшедшая Лавгуд. Яд Теодора Нотта. Всё это сплеталось в узел, который нельзя ни развязать, ни разрубить. Она чувствовала - кожей, нутром, каждой клеткой - что мир, который Люциус выстраивал для неё по кирпичику, начинает трещать. И самое пугающее заключалось в другом: она хотела помочь трещинам разрастаться.

Собрав вещи с преувеличенной медлительностью, Ада направилась в подземелья. Каменный пол холодил ступни даже сквозь подошвы туфель. В гостиной Слизерина она прошла мимо Драко, что-то оживлённо втолковывавшего Крэббу, даже не взглянув в их сторону. Ей хватило одного краем уха: «...отец сказал, что в этот раз Малфои...».

Спальня встретила её тишиной и запахом сушёной лаванды с тумбочки Дафны. Эреб лежал на её подушке и лениво моргнул.

- Здравствуй и тебе, - устало бросила Ада, стягивая мантию.

Она села на кровать, и кот немедленно запрыгнул на колени. Пальцы сами потянулись распускать косы. Волосы - тёмные, густые, тяжёлые - упали на плечи, освобождая виски от привычной тяжести. Она подошла к окну. Там, за толщей мутного стекла, в черноте озера лениво ворочались гигантские кальмары, похожие на сны глубин.

«Я не тень», - прошептала Ада своему отражению в стекле. Бледное лицо с огромными глазами смотрело на неё в ответ. - «И я не пустое место».

Она легла, натянув зелёное шёлковое одеяло до подбородка. Эреб устроился в ногах. Перед тем как провалиться в сон, перед глазами всплыло лицо Луны Лавгуд с её выпученными, ничего не пропускающими глазами.

«Твои мозгошмыги сегодня очень шумные».

Ада усмехнулась в темноте - едва заметно, уголками губ.

- Пожалуй, ты права, Луна, - прошептала она, закрывая глаза. - Слишком шумные.

Холодный камень впивался в колени сквозь тонкую ткань чулок. Вокруг стояла такая тишина, что она обрела вес. Ада слышала, как кровь пульсирует в висках и как сердце стучит где-то в горле.

Это был коридор Азкабана.

Она узнала бы его где угодно - даже в кошмаре. Бесконечный, вымощенный плитами, пропитанными отчаянием и инеем. Стены дышали холодом. Не тем зимним холодом, от которого хочется закутаться в плед - а тем, потусторонним, который заползает под кожу и высасывает тепло прямо из костей. Факелы на стенах не горели. Они источали тусклое, сизое марево.

Ада бежала.

Её дыхание вырывалось из груди рваными клочьями пара, каждый выдох стоил ей нечеловеческих усилий. Пол уходил из-под ног - скользкий, влажный, словно его только что полили чем-то липким и тёплым. Она знала, что за поворотом её ждет спасение. Знала. Чувствовала кожей. Ещё один шаг. Ещё один. Поворот.

Но стоило ей завернуть за угол, как пространство схлопнулось.

С хлюпающим, почти плотоядным звуком стены сдвинулись, воздух стал густым, как смола, и перед ней возникло зеркало. Огромное. В тяжёлой раме. Отражения в нём не было - только мутная, серая глубина.

Ада хотела отшатнуться, но ноги не слушались. Словно кто-то вбил клинья в её лодыжки, прирастив подошвы к камню.

Зеркальная гладь дрогнула. Пошла рябью - медленной, маслянистой. И из этой ряби начало рождаться лицо.

Сначала Ада увидела себя - безупречную, с идеально гладкими волосами, собранными в тугую косу, в наглухо застегнутом чёрном платье. Взгляд холодный. Губы сжаты в линию. Ледяная принцесса, которой все восхищались и которой боялись. Но стоило ей моргнуть - и отражение перекосилось.

Лицо вытянулось. Скулы заострились. Кожа приобрела нездоровый, восковой оттенок с зеленоватым отливом - цвет трупа, пролежавшего в воде неделю. Глаза... огромные, бешеные, горящие фанатичным, первобытным огнём, начали наливаться чернотой, поглощая радужку, поглощая белки, оставляя лишь две бездонные дыры. И в этих дырах не было ничего. Только голод. Только безумие.

- Нет... - прошептала Ада, но голос прозвучал чужим.

Из зеркала высунулась рука.

Костлявая, с длинными, желтыми, обломанными ногтями - некоторые были содраны до мяса. Пальцы скрючились, как лапы мёртвой птицы, и вцепились Аде в горло с такой силой, что перед глазами посыпались искры. Она не могла дышать. Не могла кричать. Только хрипеть - беззвучно, страшно, захлёбываясь собственным ужасом.

- Ты думала, что смогла сбежать?

Голос прозвучал прямо внутри её черепа - не снаружи, а где-то между ушами, за глазами, в основании позвоночника. Это был скрежет железа по стеклу, перемешанный с хриплым, грудным смехом. Смехом, от которого у здорового человека кровь стынет в жилах.

- Ты думала, что немецкие книжки и шёлковые ленточки сотрут то, что течёт в твоих венах? Что тёплые свечи и дружба с предателями крови смоют МЕНЯ с твоей кожи?

Из зеркала медленно, подобно выходящему из утреннего тумана призраку, выплыла Беллатриса.

Она была не такой, как на старых фотографиях, которые Аде показывала Нарцисса. Не красавицей с чёрными локонами и дерзким смехом. Нет. Арестантская роба висела на иссохшем теле лохмотьями, открывая ключицы, которые можно было пересчитать как чётки. Кожа туго обтягивала кости - синюшная, в тёмных венах, проступивших паутиной под ней. Лицо, когда-то прекрасное, превратилось в маску безумия: рот перекошен в вечном оскале, нос заострился, а под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось, кто-то выжег их кислотой.

От неё пахло. Запах ударил в ноздри Ады с такой физической силой, что её едва не вырвало. Гниль. Старая, несвежая кровь, засохшая на полу камеры. Холодный пот человека, который слишком долго сидел рядом с дементорами. И ещё что-то - приторно-сладкий, тошнотворный запах разложения.

Беллатриса наклонилась к самому уху Ады. Дочь почувствовала, как горячее, сухое дыхание матери опаляет мочку - там, где висела крошечная золотая серёжка, подарок Андромеды, имя которой в доме Малфоев никогда не произносили вслух.

- Ты - мой лучший шедевр, Аделаида, - прошипела мать, и в её голосе не было любви. Только собственничество. Только безумная гордость мастера, который вытачивает идеальное оружие. - Ты - мой клинок, спрятанный в бархате. Когда придёт время - а оно придёт, детка, оно всегда приходит - ты не будешь пить свой чёртов чай со смородиной. Ты будешь пить. Ты будешь пить страх своих врагов. Ты будешь пить их крики. Ты будешь пить их предсмертные молитвы, потому что в этот момент они будут молиться ТЕБЕ.

Её пальцы - когтистые, грязные - вцепились в щёки Ады, больно впиваясь в нежную кожу, заставляя девочку смотреть прямо в эти бездонные провалы вместо глаз. Ада чувствовала, как тёплая струйка крови течёт по подбородку - мать прорвала кожу.

- Твоя кожа - это моя кожа, - шептала Беллатриса, и слова звучали как заклинание, как проклятие, как приговор, подписанный собственной кровью. - Твой голос - моё эхо. Твоя ненависть - моё дыхание. Ты можешь носить их дурацкие мантии, учиться их дурацкой защите от тёмных искусств, улыбаться их дурацкому Поттеру. Но внутри... внутри, Аделаида, ты - это я. Ты всегда была мной.

Беллатриса запрокинула голову и расхохоталась.

Этот смех невозможно было описать словами. Он не исходил из горла - он рождался где-то в основании мироздания, в тех щелях, куда не проникает свет. Он отражался от каменных сводов, множился, слоился, превращаясь в какофонию из визга, хохота и рыданий. Он вибрировал в костях Ады, заставляя зубы ныть, а кости - петь на запретной частоте. Он разбивал реальность на мелкие осколки.

И зеркало разбилось вместе с ней.

Огромное полотно треснуло от края до края, а затем взорвалось миллионом острых осколков. Ада вскрикнула - но звук потонул в грохоте. Осколки вонзились ей в лицо, в руки, в грудь, разрывая тонкую сорочку, впиваясь в кожу, в мышцы, добираясь до костей. Но боли не было. Только холод. Только ледяное, парализующее понимание того, что каждый осколок - это частица матери, которая теперь навсегда поселилась под её кожей.

- СМЕЙСЯ СО МНОЙ, ДОЧЕНЬКА! - взвизгнула Беллатриса, и её лицо начало плавиться - как воск, как свеча, как плоть под авадой. Кожа потекла, глаза выпали из орбит, рот растянулся, обнажая бесконечный ряд игольчатых зубов, и всё это превращалось в череп. Не человеческий. Нет. Череп дементора. Пустой глазницы, влажная чернота вместо рта.

Ада закричала.

По-настоящему. Громко. Так, как никогда не кричала в реальной жизни. И этот крик вырвался из неё вместе с чем-то тёплым и липким, что потекло по подбородку.

Она резко села на кровати, с такой силой отбрасывая одеяло, что ткань со свистом рассекла воздух.

Сердце колотилось где-то в горле, в висках, под веками - везде одновременно. Перед глазами плясали чёрные точки, размывая изумрудные отблески ламп в комнате. В ушах стоял тот самый смех - тихий, далёкий, но всё ещё пульсирующий где-то на границе слуха. Холодный пот градом катился по спине, пропитывая тонкую ночную сорочку насквозь. Ткань липла к телу, как мерзкая, склизкая кожа змеи, и Аде казалось, что если она сейчас не скинет её, то задохнётся.

Она судорожно хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Лёгкие горели. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Она не понимала, где находится - пока изумрудный отблеск из окна не скользнул по стене, напомнив: подземелья. Слизерин. Хогвартс.

Она была в безопасности.

Но ледяной шёпот матери всё ещё стоял в ушах.

«Ты можешь улыбаться их дурацкому Поттеру. Но внутри, Аделаида, ты - это я»

Ада прижала ладони к лицу и только тогда заметила, что пальцы дрожат. Мелко, нервно, неконтролируемо. Кожа на щеках горела: там, где во сне её хватала мать. Она осторожно провела кончиками пальцев по щеке - нет, крови не было. Не было ран. Не было осколков. Только остатки чужого прикосновения, которое она чувствовала каждой клеткой.

В комнате было тихо. До ужаса, до звона в ушах нормально.

Пэнси спала, уткнувшись носом в подушку, её волосы разметались по подушке. Она что-то пробормотала во сне и чмокнула губами. Дафна лежала на боку, подогнув колени к животу. Их мерное, спокойное дыхание казалось Аде чем-то запредельно нормальным и потому - леденяще чужим. Как будто она наблюдала за ними через толстое стекло аквариума. Они были там, в безопасности. А она здесь - по ту сторону, в мире, где её собственная мать выла ей в уши безумные колыбельные.

Для Пэнси и Дафны это была просто ночь перед днём занятий. Очередная. Ничем не примечательная. Для Ады это был очередной раунд в войне, которую она проигрывала каждую ночь с тех пор, как научилась помнить свои сны.

Эреб, дремавший у неё в ногах, бесшумно перебрался поближе. Его тяжёлое, тёплое тело прижалось к её бедру - живое, настоящее, пахнущее шерстью и чем-то домашним. Голубые глаза в темноте светились фиолетовым - отблеском из окна - и в этом взгляде было понимание. Не жалость. Не сочувствие. Просто древнее, кошачье знание того, что иногда тьма бывает слишком громкой даже для тех, кто привык молчать.

Кот коротко мяукнул - низко, почти по-собачьи требовательно - и этот простой, земной звук окончательно разрушил остатки кошмара. Реальность вернулась. Сырой камень под ногами. Запах лаванды и пыли. Тихое тиканье старых часов где-то в гостиной.

Ада опустила ноги на пол. Камень был обжигающе холодным - настолько, что сводило пальцы, - но эта боль была нужна. Она возвращала ощущение тела. Ощущение границ. Ощущение того, что она - это она, а не чей-то кошмарный слепок.

Она подошла к высокому зеркалу в углу спальни. Замерла. Сердце снова заколотилось где-то в горле. Она боялась увидеть там её.

Из темноты на неё смотрела девочка. Двенадцати лет. Испуганные, слишком большие глаза с красными прожилками - она плакала во сне? Она не помнила. Волосы растрепаны, ночная сорочка сбилась, открывая острое плечо, на котором проступили розовые полосы от ногтей - своих собственных? Она расцарапала себя во сне? Ада не знала. Не помнила.

Никаких цепей. Никаких осколков. Никакого Азкабана.

- Ich bin nicht sie, - прошептала Ада, и её голос дрогнул - предательски, тонко, как струна, которая вот-вот лопнет. - Я - не она.

Она повторила это снова, уже твёрже:

- Я - Аделаида. Я - Лестрейндж. Но я - не смерть.

И в этот момент, как назло, в памяти всплыли слова Теодора, сказанные вчера в библиотеке - точным, ядовитым шепотом, который она до сих пор чувствовала на шее:

«Ты так боишься быть похожей на свою мать, что превращаешь себя в ничто».

Ада посмотрела на свои ладони. Длинные пальцы. Бледная кожа. Синие вены под тонкой, почти прозрачной кожей - там, в глубине, текла та же самая магия. Та, что сводила с ума Беллатрису. Та, что заставляла её мать смеяться, когда другие плакали. Та, что отец Ады называл «наследием», а она сама называла проклятием.

Она вдруг почувствовала, как стены спальни начинают давить на неё. Не физически - но давили. Изумрудный свет из окна казался теперь не светом, а водой. Тяжёлой, густой, ледяной водой Чёрного озера, которая поднималась всё выше - по щиколотку, по колено, по грудь - и она вот-вот захлебнётся в этой тишине. В этом наследии. В этом проклятии быть Лестрейндж.

Ей нужно было уйти.

Немедленно. Прямо сейчас. Пока она не разбила зеркало. Пока не закричала. Пока не сделала чего-то такого, что докажет правоту матери.

Дрожащими пальцами Ада нашарила мантию, набросила её прямо поверх сорочки - пусть. Плевать, как она выглядит. Сегодня её знаменитая безупречность дала трещину. Схватив палочку с тумбочки она бесшумно - её научили двигаться тихо, ещё до того, как она научилась говорить - выскользнула из спальни. В гостиной никого не было. Зелёный огонь в камине давно погас, оставив после себя только пепел и запах дыма. Портреты на стенах спали или притворялись спящими.

Ей нужен был рассвет.

Не эти вечные сумерки подземелий, не тусклые факелы и не зелёный свет через толщу воды. Настоящее солнце. Живое. Тёплое. Такое, которое сжигает дементоров дотла.

Она почти бежала по коридорам, и каждый портрет на стене казался ей судьёй, который шептал вслед: «Посмотрите, это же Лестрейндж. Дочь той самой. Яблоко от яблони». Каждая статуя провожала её пустыми каменными глазами. Каждая тень шевелилась, принимая очертания длинных пальцев и спутанных волос.

Она миновала парадный вход, выскочила на мост, а потом - на влажную от утренней росы траву. Лёгкие обожгло холодным воздухом - чистыми, настоящим, не спёртым от книжной пыли и чужих снов. Небо на востоке только начинало сереть, но где-то за холмами уже разгоралась бледная, робкая заря.

Ада шла к озеру. Чёрная вода в предрассветных сумерках казалась жидким стеклом. Она надеялась - отчаянно, как никогда в жизни, - что утренний туман сможет смыть с неё запах кошмара. Сотрёт шёпот женщины, которую она должна была называть матерью, но которую боялась больше самой смерти. Боялась не потому, что та могла убить. А потому, что та могла оказаться права.

- Я - не она, - прошептала она в третий раз, уже тихо, почти беззвучно, как заклинание, которое должна была выучить наизусть. - Я - Аделаида. И я не боюсь.

Она хотела побыть одна. Это была единственная мысль, которая пульсировала в такт с ещё не успокоившимся сердцем, когда она спускалась к воде. Рассветный Хогвартс принадлежал только ей - так ей казалось. Только напуганной девочке в сбившейся мантии и спутанных волосах, которая пыталась собрать себя по осколкам после очередной ночи в аду.

Но у кромки воды уже сидели они.

Ада замерла в десяти шагах, чувствуя, как по спине пробегает досада - колючая, почти детская. Конечно. Конечно, ей не суждено даже получить право на одиночество. Вселенная сегодня была настроена издеваться.

Близнецы Уизли сидели прямо на мокрой гальке, не заботясь о том, что брюки промокнут насквозь. Джордж держал в руках какое-то устройство из спутанных проводов и перьев, которое тихо шипело и выпускало маленькие колечки фиолетового дыма. Фред подкидывал на ладони блестящий шарик, который издавал едва слышный писк. Они были поглощены своим делом настолько, что Ада успела сделать шаг назад, надеясь ускользнуть незамеченной.

- А-а-а, - протянул Фред, даже не поднимая головы. - Наша Снежная Королева решила почтить нас своим присутствием. Джордж, ты чувствуешь? Атмосфера стала на десять градусов холоднее.

- Ощущаю, Фред, - кивнул Джордж, пряча шипящее устройство в карман мантии. - И вижу. Потому что у меня, в отличие от тебя, есть глаза.

Ада замерла, прикусив губу. Уйти было бы самым простым. Самым правильным. Надеть маску, фыркнуть что-нибудь ядовитое и ретироваться в замок, где можно спрятаться за книгами и чаем. Но ноги не слушались. Или она сама не хотела их слушать.

- Я не в настроении, Уизли, - выдавила она, и голос прозвучал хрипло - совсем не так, как обычно. В нём не было льда или огня. Был только пепел.

Близнецы переглянулись. Тот короткий, почти беззвучный диалог, который они вели друг с другом без слов - поднятая бровь, едва заметный кивок, лёгкое пожимание плечами.

- Это заметно, - сказал Фред, но уже мягче. - Ты выглядишь так, будто тебя вытащили из озера вместе с гигантским кальмаром. И кальмар выглядел бодрее.

- Фред, - одёрнул его брат. - Не будь ослом.

- Я просто констатирую факт.

- Ты констатируешь факты так же тонко, как тролль играет на арфе.

Ада не улыбнулась. Но напряжение в плечах чуть ослабло. Близнецы всегда действовали на неё именно так - не ломали лёд, но заставляли его трескаться. По краям. Незаметно. Не спрашивая разрешения.

- Садись, Лестрейндж, - сказал Джордж, похлопывая по мокрой гальке рядом с собой. - Ты дрожишь так, что у меня зубы заныли.

- Я не дрожу, - соврала Ада. - И галька мокрая.

- У нас есть мантии, - пожал плечами Фред. - Мы можем подстелить. Только не говори маме. Она и так думает, что мы разводим бардак в каждой комнате, куда заходим.

Ада стояла ещё несколько секунд, разрываясь между желанием уйти и странной, тягучей усталостью, которая тянула её вниз - к воде, к камням, к этим двоим, которые никогда не смотрели на неё как на статую. Потом она всё-таки села. Рядом. Взяв предложенную мантию Фреда, потому что она была длиннее и на локте горела маленькая дырочка от фейерверка.

Они не говорили.

Близнецы - которые никогда не молчали дольше тридцати секунд, которые наполняли собой любое пространство так, что там не оставалось места тишине - молчали. Сидели по бокам от Ады, как два странных, рыжих стражника, и смотрели на воду. Шарик перестал пищать. Устройство больше не дымило. Даже ветер, казалось, притих, чтобы не нарушать эту хрупкую, неловкую тишину.

Ада чувствовала их взгляды - короткие, быстрые, которые они бросали на неё искоса, когда думали, что она не видит. Она знала, как выглядит. Распущенные волосы - эти дурацкие кудряшки, которые она ненавидела и каждое утро укрощала тугими косами, сейчас торчали во все стороны, как спутанная паутина. Мантия наброшена на ночную сорочку - тонкую, почти прозрачную в свете начинающегося рассвета. Под глазами - тени. Такие глубокие, будто кто-то нарисовал их углём.

Она впервые была неидеальной при них. И это пугало больше, чем кошмар.

- Не смотрите на меня, - тихо сказала она, глядя на воду. - Я знаю, что похожа на банши.

- А мы и не смотрим, - соврал Фред.

- Мы смотрим на уток, - добавил Джордж, хотя на озере не было ни одной утки.

- Вы оба врёте так же плохо, как защищаетесь на дуэлях.

- О, она нас оскорбляет, - Джордж приложил руку к сердцу. - Значит, всё не так страшно.

Ада не ответила. Глаза защипало - от ветра, от бессонницы, от чего-то ещё, что она отказывалась называть слезами. Лестрейндж не плачут. Лестрейндж замораживают слёзы ещё до того, как они успевают родиться.

Но сегодня что-то пошло не так.

- Мне приснился кошмар, - сказала она вдруг. Голос был ровным - пугающе ровным. - Не обычный. Такой... после которого просыпаешься и не понимаешь, где ты. И кто ты.

Близнецы не перебивали. Не шутили. Просто сидели, подавшись чуть вперёд, ловя каждое её слово.

- Там была моя мать, - продолжала Ада, и это слово, которым она назвала Беллатрису, казалось до жути неправильным. - В Азкабане. Она... она говорила, что я - это она. Что всё это - мантии и книги, и чай, и вы - просто маскировка. Что внутри я такая же, как она. Безумная. Жестокая. Пустая.

Голос дрогнул на последнем слове. Ада закусила губу - до крови, до металлического привкуса.

- Это не так, - тихо сказал Джордж.

- Откуда вы знаете? - Ада резко повернулась к ним, и в её глазах блеснуло что-то отчаянное, почти дикое. - Вы не знаете, что у меня в голове. Вы не знаете, что я чувствую, когда... когда злюсь. Иногда мне хочется... - она запнулась, сглотнула. - Иногда мне хочется делать больно. Просто так. Чтобы посмотреть, как они будут кричать. И это желание - оно такое... тёплое. Сладкое. И я боюсь, что однажды я не смогу его остановить.

Она выдохнула - судорожно, как после долгого ныряния. Слова вылетали из неё, как пробки из перегретого котла, и она не могла их сдержать. Всё, что копилось месяцами, годами - всё это выплёскивалось сейчас на мокрую гальку, под равнодушный плеск воды и первые робкие лучи солнца.

- Этот день был ужасным, - сказала она тише. - Сначала этот идиот Локонс со своими пикси. Я чуть не оглохла от визга. А потом Грейнджер - эта грязнокровка, прости Мерлин, я знаю, что это плохое слово, но оно само вырывается - она справилась там, где Локонс облажался. И все смотрели на неё, как на героиню. И я смотрела. И ненавидела. И завидовала. Потому что она... она свободна. Ей всё равно, кто её родители. Ей всё равно, что скажут другие. Она просто берёт и делает. А я...

Она замолчала, глядя на свои дрожащие пальцы.

- А ты складываешь учебники баррикадами и пьёшь чай в библиотеке, - закончил за неё Фред.

- Звучит жалко, когда ты так это говоришь.

- Звучит знакомо, когда я так это говорю, - поправил он. - Мы тоже от всех прятались. В подвалах. В заброшенных классах. Где угодно, лишь бы не слышать «Уизли - предатели крови» и «ваш отец - позор рода». Знаешь, сколько раз нас обзывали? Сколько раз нам угрожали? Сколько раз Драко Малфой делал вид, что мы - пустое место?

- Он всех делает вид, что они пустое место, - буркнула Ада.

- Вот именно, - подхватил Джордж. - И знаешь, что мы поняли? Единственный способ не стать пустым местом - это перестать прятаться. Наполнить себя чем-то. Хоть шутками, хоть взрывами, хоть дурацкими экспериментами, от которых мама потом заламывает руки. Но главное - не дать им решать, кто ты.

- А если я не знаю, кто я? - спросила Ада, и в этом вопросе было столько боли, что близнецы переглянулись снова - но на этот раз серьёзно, без намёка на привычную иронию.

- Тогда ты ищешь, - просто сказал Фред. - Ты пробуешь. Ты ошибаешься. Ты разбиваешь что-нибудь, а потом склеиваешь. Но ты не перестаёшь искать.

- И ты не одна, - добавил Джордж, и его голос прозвучал так неожиданно мягко, что Ада на секунду забыла, как дышать. Она никогда не чувствовала столько поддержки от своих родных, сколько от этих немного чудаковатых Уизли. - Мы, конечно, идиоты. Мы взрываем вещи, нас ненавидит Снейп, и мы понятия не имеем, что такое «стратегия» в шахматах. Но если тебе нужно молча сидеть на мокрой гальке в пять утра - мы будем сидеть. Если тебе нужно будет кого-то проклясть - мы поможем выбрать правильное заклинание.

- И если тебе нужно будет просто... не быть Лестрейндж, - тихо сказал Фред. - Просто быть Адой. Мы будем рядом.

Ада отвернулась. Не потому, что хотела - а потому, что иначе они бы увидели, как дрожит её подбородок. Она ненавидела эту слабость. Эту трещину, через которую наружу лезло всё то, что она так долго хоронила под слоями высокомерия.

- Не смотрите на меня, - повторила она, но голос предательски сел.

- Не смотрим, - в один голос ответили близнецы и уставились на озеро.

Ада шмыгнула носом - некрасиво, по-детски, так, как никогда бы не позволила себе при посторонних. Но эти двое, кажется, перестали быть посторонними где-то между второй банкой сгущёнки, которую они украли из кухни, и первым совместным подрывом туалета на третьем этаже в прошлом году.

- Ещё была Лавгуд, - сказала она, чтобы заполнить тишину, которая стала менее враждебной. - Полумна. Она сказала, что у меня шумят мозгошмыги. И знаете что? Она была права. У меня внутри будто рой. Они жужжат, и гудят, и не дают мне думать.

- Люди говорят странные вещи, когда пытаются помочь, - философски заметил Джордж. - Помнишь, как Фред сказал Перси, что его уши сводят с ума? Он просто хотел сказать, что они слишком большие.

- Мои уши нормальные! - возмутился Фред.

- Твои уши как локаторы.

- Это называется «аристократичный профиль».

- Это называется «ты похож на домового эльфа с рыжими патлами».

Ада не удержалась. Уголки её губ дрогнули - совсем чуть-чуть, на миллиметр, но этого хватило, чтобы в груди потеплело. Живое тепло, такое редкое, такое хрупкое.

- Вы оба невыносимы, - сказала она без тени злости.

- Это мы уже слышали.

- Обычно с добавлением более цветистых эпитетов.

Ада замолчала. Про кошмар она рассказала почти всё. Про мать, про зеркало, про осколки, которые до сих пор чувствовала под кожей. Про то, как проснулась в холодном поту и не могла дышать. Про Теодора она не рассказала. Это было слишком личным. Слишком острым. Его слова - «ты так боишься быть похожей на свою мать, что превращаешь себя в ничто» - застряли где-то между рёбер и не выходили наружу. Может быть, когда-нибудь. Не сегодня.

Солнце медленно поднималось из-за холмов, окрашивая озеро в розово-золотые тона. Вода перестала казаться чёрной и враждебной - теперь она искрилась, переливалась, обещая новый день. Каким он будет - Ада не знала. Но впервые за долгое время это «не знаю» не пугало её до тошноты.

- Спасибо, - тихо сказала она, глядя на воду. - Что не ушли. Что не испугались. Что не смотрите на меня как на...

- Как на фарфоровую куклу? - подсказал Фред.

- Как на бомбу замедленного действия, - закончила Ада.

- Мы сами как бомбы замедленного действия, - пожал плечами Джордж. - Только у нас таймер сломан, и мы никогда не знаем, когда рванёт. Обычно в самый неподходящий момент.

- Как прошлый раз в Большом зале, - кивнул Фред.

- Прошлый раз в Большом зале был гениален.

- Прошлый раз в Большом зале стоил нам трёх недель отработок.

- И оно того стоило.

Ада посмотрела на них - растрёпанных, заспанных, в мантиях, прожжённых в десятке мест, с этими их рыжими вихрами и вечными искрами в глазах. И почувствовала что-то, чего не чувствовала очень давно. Не благодарность. Не облегчение. Что-то большее.

Она чувствовала себя почти нормальной.

- Ладно, - сказала она, поднимаясь и отряхивая мантию. - Мне нужно привести себя в порядок перед завтраком. Вы... вы идите. Ваши эксперименты не подождут.

- А если мы не хотим уходить? - спросил Фред, не двигаясь с места.

- Тогда замерзнете, - отрезала Ада, но в её голосе не было привычного льда. Только усталая, почти нежная насмешка.

- Лестрейндж заботится о нашем здоровье, - прошептал Джордж. - Записывай дату, Фред.

- Уже записал. Прямо здесь, на камне.

- Идиоты, - беззлобно сказала Ада, разворачиваясь к замку.

Она сделала три шага, потом остановилась. Не оборачиваясь, бросила через плечо:

- И всё-таки... спасибо.

- Всегда пожалуйста, Фиалка, - ответили они в унисон, и в их голосах не было насмешки. Только тепло.

Ада пошла к замку. Волосы растрепались ещё сильнее от ветра, но она не пыталась их пригладить. Пусть. Сегодня она устала быть идеальной. Сегодня она была просто Адой - напуганной, уставшей, невыспавшейся, но живой. Такой живой, какой не была, кажется, никогда.

Близнецы смотрели ей вслед, пока её силуэт не исчез в дверях замка.

- Фред, - сказал Джордж.

- Джордж?

- У нас только что появилась вторая младшая сестра, о которой мы не просили.

- Это ужасно.

- Это катастрофа.

- Мы будем её защищать?

- Судя по всему - да.

- Она нас убьёт, если узнает.

- Возможно.

- Тогда договорились, - Фред протянул брату ледяную гальку, зажатую в кулаке. - Никогда не говори ей, что мы называем её младшей сестрой.

- Никогда, - согласился Джордж. Он принял камень и ловко запустил его по поверхности озера, да так, что по воде побежали «блинчики».

Они поднялись и побрели в сторону замка - два рыжих вихря, которые стали кем-то большим, чем просто близнецами Уизли для одной юной чистокровной волшебницы.

Над озером вставало солнце. День обещал быть долгим. Но, возможно, не таким страшным, как ночь.