Глава 7. Безрассудство
Первое утро второго курса в подземельях Слизерина пахло тремя вещами: въевшейся в камень сыростью Черного озера, приторно-цветочным парфюмом Пэнси Паркинсон и отчетливым, витающим в воздухе запахом грядущего скандала.
Аделаида стояла перед высоким зеркалом в тяжелой раме. Она выглядела так, будто готовилась не к первому завтраку в Большом зале, а к подписанию международного магического договора. Воротничок рубашки был накрахмален до такого состояния, что мог конкурировать твердостью с камнем, мантия падала идеальными складками, даже не думая мяться, а на ее лице застыло выражение такой вежливой скуки, словно все окружающие были ее дальними, неопрятными и навязчивыми родственниками. Внутри же у нее всё еще вибрировало эхо смеха близнецов Уизли — теплое, запретное воспоминание, которое она бережно хранила под замком своего ледяного спокойствия.
— Вы только представьте! — дверь в спальню распахнулась с грохотом, достойным тарана. Пэнси Паркинсон ворвалась внутрь, на ходу героически сражаясь с пуговицами школьной мантии, одна из которых отчаянно сопротивлялась, не желая попадать в предназначенную для нее петлю. — Поттер и этот рыжий нищеброд прилетели в школу на магловской машине! На железной жестянке! Говорят, они врезались в Гремучую иву так, что та до сих пор в конвульсиях бьет корнями по Запретному лесу. Снейп был в ярости! — Пэнси закатила глаза, изображая гнев декана. — Он выглядел за завтраком так, будто лично готов скормить их обоих гигантскому кальмару, причем без соли и соуса.
Пэнси, скинувшая за лето в компании Блейза Забини часть своей колючей брони и ставшая подозрительно живой, плюхнулась на край своей кровати. Рядом с ней, в золоченой клетке, недовольно заухала ее породистая сова, выражая всем своим видом недовольство тем, что её драгоценный сон прервали ради сплетен о гриффиндорских идиотах.
— Это же верх идиотизма, — протянула Дафна Гринграсс с соседней кровати, не поднимая головы от занятия, которое требовало всё её внимание. Она придирчиво рассматривала свой маникюр, и было заметно, что один ноготь на левой руке покрыт лаком на долю миллиметра неровнее остальных. Это обстоятельство грозило перерасти в личную трагедию. — Типичный Гриффиндор. Никакого изящества, только шум и поломанные ветки, — она наконец оторвалась от созерцания ногтей и бросила на Аду быстрый, бдительный взгляд. — Ада, ты слышала? Твой кузен Драко всё утро смеется в гостиной так, что его чуть не выгнали. Говорит, что папочку Уизли теперь точно вышвырнут из Министерства за его любовь к магловскому хламу.
Ада даже не повернула головы. Она продолжала плести сложную косу, глядя сквозь собственное отражение в зеркале, туда, где в глубине её глаз мерцал холодный расчет.
— Мне всё равно, Дафна, на чем Поттер предпочитает передвигаться, — голос Ады был спокоен, как гладь озера зимой. — На машине, ковре-самолете или на собственной метле. Это не добавит ему ума и не убавит его идиотского везения. К чему обсуждать то, что не приносит ни выгоды, ни эстетического удовольствия? Машина в Гремучей иве — это пошло.
— Ты как всегда, — фыркнула Пэнси, но в её голосе уже не было привычной злобы. Скорее, усталое восхищение. — Блейз прав, ты превращаешься в мраморную статую. Очень красивую, но в ней даже гоблины Гринготтса не нашли бы ни единой трещинки.
В этот момент тишину комнаты, наполненную шепотом воды за окнами и звоном ложечек в поильниках сов, разрезало низкое, утробное рычание.
Эреб. Фамильяр Ады, который до этого мирно спал в изножье её кровати, свернувшись в тугой черный клубок, внезапно изменился. Его угольно-черная шерсть встала дыбом, хвост превратился в пушистую дубину, а глаза, голубые и немигающие, вспыхнули недобрым желтым огнем. Он медленно, с достоинством голодного зверя, перевел взгляд с совы Пэнси, которая от ужаса прижалась к прутьям клетки и на пушистого белого кота Дафны, который неосторожно приблизился к кровати Ады, замер на полпути, осознав, что совершил фатальную ошибку.
— Эреб, genug (хватит), — негромко произнесла Ада на немецком, даже не оборачиваясь, но кот не шелохнулся. Он лишь прижал уши к голове, делая свою морду похожей на каменную маску демона.
Напротив, он издал такой резкий, леденящий душу шип, что сова Пэнси с истошным воплем заметалась в клетке, обреченно теряя мелкие перья, которые тут же закружились в воздухе. А кот Дафны, забыв о своей родословной и чистопородной гордости, с позорным, заливистым воплем, достойным баньши, метнулся под кровать своей хозяйки, где и затих, судя по всему, намереваясь провести там ближайшие несколько лет.
— О Мерлин! — взвизгнула Дафна, подскочив на кровати так, будто под ней взорвался фейерверк. — Аделаида, убери это исчадие ада! Он напугал Марселя до инфаркта! Этот кот совершенно ненормальный! Такой же дикий, как… как…
Она осеклась, прикусив язык. Фраза «как твоя мать» так и повисла в воздухе, материализовавшись тяжелым, липким облаком, которое заполнило всю комнату. Пэнси перестала хихикать и побледнела. Даже сова перестала биться, чувствуя, как температура в спальне упала до значений, близких к абсолютному нулю.
Ада медленно, очень медленно, повернулась. Она не повысила голос. Она вообще, казалось, перестала дышать. Но её взгляд — этот холодный, острый, как лезвие кинжала, взгляд — заставил Дафну сделать шаг назад, споткнуться о свою же туфлю и вцепиться в столбик кровати для равновесия.
— Мой кот, Дафна, — голос Ады был мягче шелка и опаснее, чем заклинание Круциатус в умелых руках, — в отличие от некоторых обитателей этой комнаты, обладает врожденным чувством границ. — Она плавным, грациозным движением подошла к Эребу и легонько, кончиками пальцев, погладила его между ушей. Кот мгновенно затих, но продолжил буравить Дафну своим немигающим, осуждающим взглядом, словно занося её имя в личный черный список. — Он просто не выносит шума и… излишней суеты. — Ада выпрямилась и поправила мантию. — Если твой кот не может контролировать свои лапы, возможно, ему стоит подыскать более спокойное место. Например, в подвалах у Филча. Говорят, у него там полно места и он очень любит компании, которые не умеют себя вести.
— Ты… ты смеешь мне хамить? — лицо Дафны пошло красными пятнами, глаза налились слезами ярости. — Эта тварь опасна! Люциус должен знать, что ты держишь в спальне монстра! Я напишу отцу, и он расскажет твоему драгоценному дяде!
Ада едва заметно усмехнулась. Это была не та усмешка, которая появляется от шутки. Это была усмешка, которая появляется перед тем, как шахматист объявляет мат.
— Люциус знает, что я держу в спальне фамильяра, который защищает мой покой, — Ада сделала паузу, позволяя словам осесть в сознании Дафны. — А если ты планируешь и дальше истерить из-за пары клочков шерсти, я посоветую тебе обратиться к мадам Помфри. — Она склонила голову к плечу, изображая сочувствие. — Говорят, у неё есть отличное успокоительное для тех, чьи нервы тоньше пергамента. Особенно для тех, кто страдает манией величия и желанием писать письма, которые никого, кроме самого автора, не интересуют.
Она подошла к своей кровати, взяла сумку, и, уже взявшись за ручку двери, бросила через плечо, не глядя на Дафну:
— И, Дафна… — Ада сделала драматическую паузу, наслаждаясь моментом. — Не пытайся угрожать мне моим дядей. Это выглядит так же жалко, как попытки Поттера управлять автомобилем. Разве что чуть менее зрелищно.
Она вышла из спальни, не оборачиваясь на причитания Дафны, которая в голос угрожала «рассказать всё отцу». Эреб грациозно, с чувством собственного превосходства, спрыгнул на пол и неторопливо последовал за хозяйкой. Проходя мимо клетки с совой Пэнси, он демонстративно, почти лениво, задел хвостом золотые прутья, заставив бедную птицу нервно икну́ть, — чисто для того, чтобы никто не забывал, кто здесь настоящий хозяин подземелий.
На душе у Ады было странно легко. Споры с Дафной были для неё тем же, чем для авроров — утренняя тренировка: они помогали держать ум в тонусе и оттачивали остроту языка. Но где-то там, в глубине сознания, куда не доставали даже легилименты, она уже строила планы. Если Поттер и Уизли уже в школе и успели врезаться в дерево, значит, хаос официально объявлен открытым. А хаос, как знала Аделаида, был лучшим временем для того, чтобы под покровом всеобщего шума и суеты ускользнуть туда, где её уже ждут две рыжие головы и тот самый искренний, ни капли не отравленный чистопородностью и интригами, смех.
Кабинет защиты от Темных искусств превратился в нечто среднее между будуаром стареющей актрисы и залом славы самовлюбленного безумца. Повсюду — на стенах, на шкафах, даже на потолке — висели портреты Гилдероя Локонса. Он взирал на учеников со всех сторон: Локонс в охотничьем костюме, Локонс в шелковом халате, Локонс, подмигивающий из-за стопки собственных книг. Казалось, даже воздух здесь был пропитан запахом его приторного одеколона «Звездная пыль» и невыносимой, удушающей фальшью.
Аделаида заняла свое место во втором ряду. Она двигалась с той грацией, которой её учили в Мэноре — холодная, выверенная точность в каждом жесте. Она положила руки на парту, сцепив пальцы в замок. Блейз Забини, сидевший справа, поправил свой галстук и лениво обвел взглядом класс. Слева, чуть поодаль, Пэнси Паркинсон старательно открывала чернильницу, стараясь не смотреть на портрет Локонса, который в этот момент пытался подмигнуть ей с обложки учебника.
Теодор Нотт расположился прямо за спиной Ады. Он не просто сидел — он оккупировал пространство, закинув одну ногу на другую и покачиваясь на задних ножках стула с таким видом, будто всё происходящее было затянувшейся шуткой, в которой он — единственный зритель, знающий финал.
— Тишина! — просиял Локонс, выплывая из своей каморки. На нем была мантия цвета «забытая незабудка», которая, по его мнению, подчеркивала глубину его глаз, но в полумраке подземелий Хогвартса делала его похожим на экзотическую птицу, случайно залетевшую в склеп.
Он прошелся вдоль рядов, ослепляя учеников своей знаменитой улыбкой, от которой у Ады немедленно начали ныть зубы.
— Я вижу, вы все жаждете знаний! — провозгласил он, взмахнув палочкой. — Но прежде чем мы перейдем к смертельно опасным приключениям, к битвам с оборотнями и изгнанию призраков, небольшой тест. Чисто для того, чтобы проверить, насколько внимательно вы читали мои труды. Ведь знание теории — это первый шаг к тому, чтобы стать... ну, хотя бы вполовину таким же успешным, как я.
С легким щелчком палочки на парты опустились листки пергамента. Ада медленно опустила взгляд на текст.
Вопрос 1: Каков любимый цвет Гилдероя Локонса?
Вопрос 2: Какое самое заветное желание Гилдероя Локонса?
Вопрос 31: Когда день рождения Гилдероя Локонса, и каков был бы идеальный подарок для него?
В кабинете повисла тишина.
Слышно было только, как Дафна Гринграсс на соседнем ряду с фанатичным блеском в глазах начала торопливо строчить ответы. Она явно знала про сиреневый цвет и про желание избавить мир от зла с помощью средств по уходу за волосами.
Ада не взяла в руки перо. Она сидела неподвижно, и её взгляд, тяжелый, как арктический лед, был прикован к Локонсу. Она чувствовала, как внутри неё поднимается волна холодного, кристально чистого презрения. Это было не просто раздражение — это было оскорбление её интеллекта, её любви к книгам, её немецкой тяги к структуре и смыслу.
— Профессор, — голос Ады разрезал суету кабинета. Он не был громким, но в нем была такая вибрация, что Локонс, как раз собиравшийся принять героическую позу у окна, вздрогнул.
— Да, мисс... — он заглянул в список, — мисс Лестрейндж? Какое... звучное имя. У вас есть вопрос по тесту? Может быть, вы забыли название моей любимой зубной пасты?
— Мой вопрос касается учебного плана, — произнесла Ада, медленно поднимаясь со своего места. Её косы, затянутые так туго, что кожа на висках ныла, казались сейчас частью боевого облачения. — Вы ошиблись дверью, сэр. Этот тест уместен в будуаре экзальтированной школьницы, но не в классе Защиты от Темных Искусств. Мы здесь для того, чтобы учиться защищать свою жизнь, а не заучивать дату вашего рождения.
Локонс на мгновение потерял свою улыбку. Это было похоже на то, как с театральной маски осыпается позолота. Он подошел к её парте, пытаясь вернуть себе непринужденность, но чем ближе он становился к Аделаиде, тем сильнее его движения становились дергаными.
Он посмотрел ей в глаза. И в этот момент он увидел в них не двенадцатилетнюю девочку. Он увидел в них ту же непроницаемую тьму, ту же ледяную бездну, что смотрела на мир с фотографий Беллатрисы Лестрейндж в газетах одиннадцатилетней давности. Локонс, который строил свою карьеру на выдуманных подвигах, инстинктивно чувствовал настоящую опасность. Его кадык нервно дернулся под шелковым шейным платком.
— Ваша мать... я читал о ней... — пробормотал он, теряя нить игры. Его голос стал тихим и неуверенным. — В Министерстве говорят, она была... очень талантливой дуэлянткой. Но методы... методы были крайне сомнительными.
— Моя мать сейчас находится в Азкабане за то, что она делала с теми, кто стоял у неё на пути, профессор, — чеканя каждое слово, произнесла Ада. Её голос был лишен эмоций, и именно это пугало больше всего. — И если вы боитесь тени её имени в маленькой девочке, то как вы планируете защищать нас от существ, которые не знают страха и жалости? Или вы планируете ослепить дементора своей идеальной укладкой?
В классе повисла такая мертвая тишина, что было слышно, как в дальнем углу жужжит муха. Слизеринцы замерли. Гриффиндорцы на задних партах вытянули шеи. Даже Драко перестал ухмыляться, с опаской глядя на кузину.
Локонс сделал еще один шаг назад, его лицо стало бледным, почти серым под слоем румян. Он явно хотел что-то ответить, вернуть контроль, но слова застревали в горле. Он боялся её. Он боялся ребенка, потому что за этим ребенком стояла тень самого жуткого безумия его времени.
Теодор Нотт, до этого момента наблюдавший за сценой с нескрываемым восторгом, не выдержал. Он наклонился вперед, к самому уху Ады, и его шепот был пропитан ядовитым медом.
— Осторожнее, Леди, — выдохнул он. — Ты его сейчас до сердечного приступа доведешь. Видишь, как у него колени дрожат? Тебя даже «великие герои» боятся. Видимо, фамильное безумие — отличный парфюм, отпугивает всех идиотов в радиусе мили. Тебе стоит написать об этом в «Пророк».
Ада дернула плечом, сбрасывая его шепот. Её раздражение Локонсом достигло точки кипения, но язвительность Тео тоже не добавляла ей спокойствия.
Локонс, пытаясь спасти остатки своего достоинства, резко развернулся к классу, хлопая в ладоши с неестественным энтузиазмом.
— Ну что ж! Раз вы такие смелые... Раз мы такие... проницательные! Посмотрим, как вы справитесь с практикой! — он схватил накрытую чехлом клетку, стоявшую на его столе. — Я привез их специально для вас! Самые коварные существа, способные сбить с толку любого неподготовленного волшебника!
Он сорвал чехол. В клетке бесновались корнуоллские пикси — ярко-синие, визгливые существа, которые тут же начали корчить рожи ученикам.
— Корнуоллские пикси? — Теодор громко хмыкнул, не скрывая насмешки. — Профессор, вы серьезно? В тринадцатой главе вашей книги вы усмирили целую стаю оборотней одним взмахом руки и улыбкой. А сейчас вы предлагаете нам сражаться с синими недомерками, которых в моем поместье садовник выводит обычным дихлофосом? Неужели вы вспомнили, что забыли выключить утюг в учительской, и решили нас так... занять?
Класс взорвался хохотом. Блейз Забини согнулся пополам, Пэнси хихикала в кулак, даже Гарри Поттер и Рон Уизли на задних партах не смогли сдержаться. Выходка Тео была наглой, грубой, но она попала точно в цель.
— Ловите их! Это всего лишь маленькие чертята! — взвизгнул Локонс, открывая дверцу клетки.
То, что произошло дальше, напоминало дешевый фарс. Пикси вырвались на волю, как синие снаряды. Они вцеплялись в волосы, рвали пергаменты, опрокидывали чернильницы. Один из них схватил Невилла Лонгботтома за уши и потащил к люстре.
Локонс взмахнул палочкой, выкрикнув какое-то нелепое заклинание, но оно лишь разбило вазу на его столе. Один из пикси ловко выхватил его палочку и выбросил её в окно.
— Я... я пойду за подкреплением! — крикнул Локонс и, позорно пригнувшись, выскочил из кабинета, захлопнув за собой дверь.
Ада сидела неподвижно. Один из пикси подлетел к ней, собираясь схватить её за косу, но она посмотрела на него таким взглядом, что существо на мгновение замерло в воздухе, а затем с тихим писком улетело в сторону Блейза.
— Imbezill, — прошептала Ада на немецком. — Слабоумный.
В центре хаоса Гермиона Грейнджер вскочила на ноги. Её лицо было сосредоточенным и сердитым.
— Иммобулюс! — выкрикнула она, широко взмахнув палочкой.
Синяя вспышка залила кабинет. Все пикси мгновенно замерли в тех позах, в которых их застало заклинание. Один повис в паре сантиметров от лица Блейза, другой застыл, вцепившись в мантию Пэнси. Тишина вернулась в кабинет так же внезапно, как и исчезла.
Гермиона выдохнула, убирая прядь волос со лба. Она выглядела гордой, но в то же время расстроенной из-за поведения профессора.
Ада смотрела на застывшую в воздухе фигурку пикси. Её мысли снова ушли далеко от этого кабинета.
«Почему мир так устроен?» — размышляла она, игнорируя восторженные возгласы гриффиндорцев. — «Почему те, кто действительно обладает силой, вынуждены сидеть в тени, а те, кто умеет лишь красиво улыбаться и лгать, занимают почетные места? Локонс — это метафора всего магического общества. Блестящая обертка, внутри которой пустота и страх. Моя мать была чудовищем, но она была честным чудовищем. Она не притворялась героем».
Она посмотрела на Гермиону Грейнджер. Эта девочка была маглорожденной, «грязнокровкой» по меркам ее семьи, но она только что сделала то, на что не хватило смелости у «великого защитника». В этом была странная, горькая ирония.
«Сила не в титулах и не в славе», — заключила она про себя, закрывая учебник. — «Сила в том, чтобы видеть правду даже тогда, когда все вокруг ослеплены позолотой. И в том, чтобы знать, за кого ты готов поднять палочку, когда пикси превратятся в нечто более страшное».
Она поднялась, не дожидаясь возвращения Локонса, и ушла.
Третий этаж. Коридор, ведущий к библиотеке.
Ада шла так, словно сам камень под её ногами должен был треснуть от одного её присутствия. Каблуки ее туфель чеканили по гранитным плитам раздражённый ритм — цок-цок-цок, будто метроном, отсчитывающий секунды до того момента, когда она либо кого-нибудь уничтожит взглядом, либо начнёт разговаривать сама с собой, что было бы недопустимым признаком слабости.
Ей жизненно необходимо было проветрить мысли. Вытравить из ноздрей приторный, удушающий запах лавандового одеколона Локонса, который, казалось, въелся в её мантию на молекулярном уровне. Выжечь из памяти его самодовольную улыбку, когда он заявил, что «пикси — это, пожалуй, самое опасное, с чем они столкнутся в этом семестре».
Внутри неё всё ещё кипела холодная ярость. Она кипела медленно, как смола в котле, — на некомпетентность учителей, которые променяли настоящую магию на дешёвые ужимки; на собственную фамилию, которая теперь требовала от неё делать вид, что всё это — «лепет неразумных детишек»; на этот нелепый, абсурдный мир, где синие пикси с погремушками считались угрозой, а настоящий страх — тот, что живёт в подвалах Мэнора и прячется за белоснежными улыбками на рождественских приёмах, — никогда не обсуждался вслух.
«Die Welt ist eine Komödie für diejenigen, die denken, und eine Tragödie für diejenigen, die fühlen», — всплыла в голове цитата Горация Уолпола, которую она вычитала в какой-то старой книге прошлой ночью, когда не могла уснуть. Мир — комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует. Прекрасно. Значит, сегодня она — актриса в самой мрачной трагедии, где Локонс исполняет роль шута.
Ада завернула за угол, туда, где коридор сужался, а факелы горели чуть тусклее, погружённая в мысли о том, как Гермиона Грейнджер — простолюдинка, зубрилка, выскочка — оказалась на первом же уроке в сто раз способнее дипломированного профессора. Если так пойдёт дальше, скоро гоблины начнут учить их трансфигурации, а домовики — зельеварению.
Пространство перед ней взорвалось.
Сначала Ада уловила лишь движение — смазанное, хаотичное пятно где-то на периферии. Затем раздался шорох осыпающихся журналов, похожий на взмах крыльев огромной встревоженной птицы, и в следующее мгновение в неё на полном ходу едва не врезалось нечто маленькое, хрупкое и совершенно, абсолютно дезориентированное.
— Осторожнее! — выдохнула Ада скорее от возмущения, чем от испуга, резко отшагнув назад. Её рука инстинктивно сжала палочку в кармане мантии, а сердце сделало тошнотворный кульбит, прежде чем вернуться на место.
Перед ней стояла первокурсница.
Ада узнала её по цвету галстука — Рейвенкло. Но это знание не добавило ясности, а, напротив, породило ещё больше вопросов. Девочка была странной даже по тем меркам, которые Ада успела составить о Хогвартсе. Её волосы цвета спелой пшеницы, спутанные и рассыпавшиеся по плечам, выглядели так, будто в них как минимум неделю жила дружная семья воробьёв. За правым ухом, словно забытая зубная щётка, торчала волшебная палочка — явно не первой свежести, с облупившейся рукоятью. Вместо кулона или фамильного камня на её шее висело ожерелье из пробок от сливочного пива, нанизанных на грязный шнурок. На полу валялись журналы — «Придира», заметила Ада краем глаза, и её бровь поползла вверх.
Но самым странным был её взгляд.
Огромные, выпуклые, бледно-голубые глаза смотрели не на Аду. Они смотрели сквозь неё — куда-то в пространство над её плечом, словно за спиной слизеринки происходило нечто гораздо более интересное, чем разговор с живым человеком. Во взгляде этом не было ни страха, ни вызова, ни подобострастия. Было… отстранённое любопытство натуралиста, внезапно обнаружившего новый вид жука.
— Ты что, совсем ослепла, ворона? — голос Ады прозвучал резче, чем она планировала — удар хлыста, ледяная надменность, отточенная годами тренировок в Мэноре. Она выпрямилась, напуская на себя всю ту холодную, неприступную стать, перед которой пасовали даже чистокровные лорды. — Или на вашем факультете больше не учат смотреть под ноги? Ты чуть не сбила меня с ног. У тебя есть глаза? Или они тебе только для того, чтобы потерять свой же ботинок? — Она бросила взгляд на ноги девочки: одна обута в потрёпанный ботинок, вторая — в полосатый носок, который отчаянно мёрз на холодном камне.
Ада ожидала стандартной реакции. Слезы — самый вероятный вариант, первокурсницы всегда плачут, когда на них рычат слизеринцы. Извинения — поток лепета, мольбы о прощении. Или, на худой конец, ответная грубость, на которую у неё уже был готов сокрушительный ответ, способный превратить незадачливую ворону в мокрое место.
Но девочка не заплакала. Не извинилась. Даже не испугалась.
Она лишь склонила голову набок — плавно, с каким-то неестественным изяществом, напоминая диковинную птицу, которая внезапно услышала интересный звук.
— Твои мозгошмыги сегодня очень шумные, — произнесла она. Голос у неё оказался тихим, певучим, с какой-то странной, нездешней интонацией — в нём не было ни капли обиды, ни тени страха. Она говорила так, будто описывала погоду: спокойно, констатируя факт. — Они жужжат прямо у тебя над ушами. Наверное, из-за того, что ты слишком много думаешь о вещах, которые покрыты плесенью.
Ада замерла.
Её рот приоткрылся, чтобы выдать очередную уничтожающую колкость, но фраза так и застряла в горле, не найдя выхода. Она моргнула. Раз. Два.
— Что ты несешь? — голос её прозвучал чуть хрипловато — такого с ней не случалось давно. — Какие… шмыги? Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?
— Я Луна, — ответила девочка, проигнорировав вопрос об именах и статусах с такой лёгкостью, будто фамилии и чистота крови были для неё не более чем звуками ветра. Затем, к полному ужасу Ады, она опустилась на корточки прямо перед ней, прямо на холодный каменный пол, и начала шарить рукой под доспехами рыцаря, стоявшими у стены.
— Что ты делаешь? — Ада сделала шаг назад, чувствуя, как её идеально выстроенное хладнокровие даёт первую, едва заметную трещину.
— Ищу свой левый ботинок, — спокойно объяснила Луна, не прекращая ощупывать пыльный пол под ногами металлической статуи. — Думаю, его спрятали нарглы. Они не любят, когда люди ходят слишком уверенно. Это их раздражает. — Она подняла на Аду свои огромные глаза и добавила: — Ты ходишь очень уверенно. Но твоя обувь кажется мне грустной.
Ада почувствовала, как по спине пробежал холодок — тот самый, который она обычно испытывала в присутствии чего-то древнего, непонятного и потенциально опасного. Эта девчонка была не просто странной. Она была абсолютно, безнадёжно, клинически сумасшедшей. И при этом она смотрела на Аду так, будто жалела её.
— Послушай, Лавгуд — или как там тебя, — Ада сделала ещё один шаг назад, демонстративно поправляя мантию, стряхивая с себя пыль этого абсурдного разговора. — Если ты потеряла разум вместе с обувью, советую обратиться в больничное крыло. Там, знаешь, дают отличные настойки от… галлюцинаций. А ещё лучше — просто не попадайся мне на пути. У меня нет времени на твои бредни о невидимых тварях и поиски обуви в рыцарских доспехах. Это… это ниже моего достоинства.
Она ждала, что Луна хотя бы смутится. Или, на худой конец, обидится. Любой нормальный человек на месте этой странной девочки уже давно бы расплакался или, по крайней мере, убрался с глаз долой.
Но Луна вдруг улыбнулась.
Это была светлая, какая-то не от мира сего улыбка — без тени сарказма, без намёка на обиду. Улыбка человека, который видит что-то, недоступное другим. Она поднялась с корточек, так и не найдя ботинок, и теперь стояла перед Адой, шлёпая одной ногой в полосатом носке по холодному камню.
— Не волнуйся, — мягко сказала она, и голос её звучал так, будто она утешала испуганного ребёнка. — Нарглы уходят, когда ты перестаёшь злиться. Они питаются раздражением, знаешь ли. — Она склонила голову к плечу, и её бледные, спутанные волосы скользнули по плечам, обнажив ожерелье из пробок. — У тебя очень красивая душа, Аделаида. Жаль, что ты завернула её в столько слоёв чёрного бархата. Ей там, наверное, темно. И тесно.
Ада открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Она не помнила, чтобы когда-либо представлялась этой девочке. Никто в коридоре не называл её по имени. Но Луна сказала «Аделаида» — без сомнения, без запинки, так, будто знала её всю жизнь.
— Откуда… — начала Ада, но голос её пресёкся.
Луна уже развернулась и пошла дальше по коридору, шлёпая одной ногой по камню, другая, в ботинке, издавала более глухой звук. Она что-то тихо напевала себе под нос — мелодию, которую Ада не узнала, но которая почему-то показалась ей смутно знакомой, из какого-то давнего, почти забытого сна. Её журналы остались лежать на полу, и она, кажется, даже не заметила их потери.
Ада стояла посреди пустого коридора, и её хваленое, выкованное годами тренировок хладнокровие дало самую настоящую, позорную осечку.
Никто — ни Люциус Малфой с его ледяным презрением, ни Теодор Нотт с его острым, как бритва, языком, ни даже близнецы Уизли, умевшие растопить её броню одним смехом, — никто никогда не говорил с ней так. Без страха. Без вызова. Без подобострастия. Без желания что-то получить или доказать.
Эта девчонка смотрела на неё так, будто видела Аду насквозь. Будто разглядела что-то под слоями чёрного бархата, под фамильной гордостью, под ледяной маской, которую Ада носила так долго, что уже сама забыла, где заканчивается маска и начинается лицо.
«Сумасшедшая», — лихорадочно подумала Ада, пытаясь вернуть себе душевное равновесие. Она поправила мантию, хотя та и не сдвинулась с места. Потом — волосы, хотя коса была безупречна. — «Просто ненормальная первокурсница. Таких в Рейвенкло раз в год набирают. Магия знаний иногда плохо влияет на психику. Или она надышалась чем-то в этих своих журналах».
Она наклонилась и брезгливо, двумя пальцами, подняла один из упавших журналов. «Придира». На обложке красовалась какая-то нелепая рогатая тварь с надписью: «КРИВОРОГИЙ ПОЗЁР — МИФ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?».
Ада закатила глаза так выразительно, что это могло бы стать новым видом магии.
— Идиотка, — пробормотала она, швырнув журнал обратно на пол. — Полная идиотка. Нарглы. Мозгошмыги. Душа в чёрном бархате. — Она передразнила певучий голос Луны, и собственное подражание прозвучало жалко и неестественно.
Если бы в этот момент кто-нибудь из будущего — может быть, та же Гермиона Грейнджер, у которой хватило бы наглости, или Теодор, который не преминул бы этим воспользоваться, — прошептал ей на ухо, что эта «полоумная» девчонка с пробками на шее станет для неё самым близким человеком; что именно она, Луна Лавгуд, будет единственной, кто поймёт её без слов в самые тёмные времена; что их дружба переживёт войну, потери и всё, что мир бросит им под ноги, — Ада, скорее всего, просто лишилась бы чувств от возмущения. Прямо здесь, посреди третьего этажа, у ног пыльного рыцаря. Она бы сочла это самым изощрённым, самым жестоким проклятием, которое только можно на неё наслать.
Но Ада не знала будущего. Она знала только настоящее — тягучее, раздражающее, полное идиотов-профессоров, потерянных ботинок и девочек с сумасшедшими глазами, которые называли её по имени.
Она тряхнула головой, отгоняя странное, липкое послевкусие от этого разговора, и зашагала дальше. Быстрее, чем прежде. Каблуки стучали чаще — не раздражённо, а почти панически.
«Забыть», — приказала она себе так жёстко, как если бы накладывала Обливиэйт на собственный разум. — «Просто забыть эту встречу. Выкинуть из головы. У меня есть дела важнее, чем охота на нарглов в компании босоногих воронов».
Она почти свернула за угол, ведущий к библиотеке, когда голос — тихий, певучий, нездешний — донёсся из-за поворота:
— Твоя левая туфля скрепит, Аделаида! Это нарглы! Попроси эльфов смазать его маслом!
Ада споткнулась. Каблук противно скрежетнул по камню.
Она не обернулась. Она не обернулась. Она гордо выпрямила спину и продолжила путь, чувствуя, как к щекам приливает предательская краска, а губы… губы против воли складываются в странную, неуместную улыбку, которую она задавила усилием воли, достойным окклюмента.
Она направилась в библиотеку. Но ощущение, что её «мозгошмыги» — ну, или что там у неё жужжало над ушами — действительно угомонились и жужжат чуть тише, не покидало её до самого ужина.
День, начавшийся с позолоченного вранья Локонса и закончившийся босоногой девочкой с пробками на шее, приобрёл новый, пугающе странный поворот. И где-то в самой глубине души — там, где за слоями чёрного бархата билось то, что Луна назвала «красивой душой», — Ада чувствовала: Хогвартс только начал открывать ей свои настоящие тайны.
И они были совсем не такими, как в книгах, которые писали для приличных чистокровных семей.
Они были гораздо, гораздо страннее.