Последняя из Лестрейнджей: Искупление

«Die Grenzen meiner Sprache bedeuten die Grenzen meiner Welt», — всплыла в сознании цитата Витгенштейна, пока Аделаида медленно переставляла ноги по скрипучим ступеням второго этажа лавки «Флориш и Блоттс». — «Границы моего языка означают границы моего мира».

Если это так, то её мир этим летом сузился до размеров переплета немецкого издания Гёте. В Мэноре было слишком тихо. Тишина там не была мирной; она была агрессивной, тяжелой, как могильная плита. Без едких комментариев Теодора, которые заставляли её кровь быстрее бежать по жилам, и без шумного, порой бесцеремонного присутствия близнецов, Ада начала чувствовать, как покрывается тонкой коркой инея.

Она ловила себя на мысли, что немецкий язык стал её единственным спасением.

Когда она произносила про себя «Einsamkeit» вместо «одиночество», оно звучало весомее, достойнее. Словно это не грусть, а сознательный выбор воина.

Все началось в девять лет, когда Ада случайно забрела в закрытую секцию библиотеки Люциуса. Среди фолиантов в темных кожаных переплетах она обнаружила дневник одного из своих предков по линии Лестрейнджей, обучавшегося в Дурмстранге. Строки, выведенные острым готическим почерком, выглядели не просто текстом, а ожившей магической формулой.

Немецкий язык не ласкал слух, подобно французскому. Он был твердым, структурным и тяжелым. Он звучал как удары металла о металл, как треск льда на Черном озере. В нем чувствовалась честность, которой Аделаиде так не хватало в лицемерных беседах чистокровных магов. Она начала изучать его самостоятельно, по ночам, при свете одной лишь свечи. Ей нравилось, как немецкие слова заполняют рот, требуя исключительной четкости и внутренней силы.

«Götterdämmerung» — «Сумерки богов». Слово, которое ощущалось на языке как рокот далекого грома.
Люциус, узнав о её увлечении, лишь многозначительно приподнял бровь.

— Немецкий? Слишком прямолинейно для юной леди, Аделаида. Но, полагаю, это подходит твоему... непростому характеру.

Для неё же немецкий стал языком внутренней опоры. В моменты ярости она ловила себя на том, что думает именно на нем. Это был язык идеального порядка в её собственном хаосе.

Ада опустила взгляд на свои руки, затянутые в тонкие кружевные перчатки, а затем на подол мантии. Нарцисса сегодня лично проконтролировала её облик: две тугие косы, в которые были вплетены черные ленты, усмиряли её кудри, превращая их в подобие шлема. Она выглядела как фарфоровая кукла из коллекции старого мастера. Красивая, дорогая и совершенно безжизненная.

«Еще один год в Хогвартсе», — думала она, глядя в затылок самодовольно вышагивающему Драко. — «Снова Слизерин, снова шепот за спиной, снова ожидание того, что я сорвусь. Es ist unerträglich. Это невыносимо».

Её размышления прервал резкий толчок. Драко, завидев толпу у стенда Гилдероя Локонса, внезапно замер, и Ада по инерции врезалась в его спину.

— Смотри, куда прешь, Ада! — огрызнулся Драко, потирая лопатку. — Ты что, ослепла от своих немецких книжонок?

Он потянулся к полке, схватил экземпляр «Магического «я» и с брезгливым фырканьем вырвал из него страницу. Просто так. Потому что мог. Потому что ему не нравилась белоснежная улыбка автора.

Ада почувствовала, как внутри неё что-то оглушительно хрустнуло вместе с этой бумагой. Это был акт бессмысленного, тупого варварства, который она, со своим почти религиозным трепетом перед книгами, не могла простить.

— Hör auf damit! — её голос был тихим, но в нем прорезалась такая ледяная ярость, что Драко невольно отшатнулся. Она шагнула к нему вплотную, так что их мантии соприкоснулись. — Как ты смеешь? Ты ведешь себя как пещерный тролль, Драко. В этой книге — чей-то труд, чей-то разум. А ты уничтожаешь её просто потому, что тебе скучно?

— Ой, да брось, Ада, это же Локонс, — фыркнул кузен, хотя его рука с вырванным листом заметно дрогнула под её взглядом.

— Это книга, — отрезала она. — Ты позоришь фамилию своим невежеством. Ты выглядишь жалко, пытаясь возвыситься за счет разрушения. Du bist ein kleiner, dummer Junge. Ты просто маленький глупый мальчик.

— Что ты там шипишь? — Драко сузил глаза, но договорить не успел.

Тяжелая трость с серебряным набалдашником опустилась на плечо Драко. Люциус вошел в лавку, и само пространство вокруг него, казалось, похолодало на несколько градусов.

— Довольно, — голос Люциуса разрезал воздух, как бритва. — Сохраняйте достоинство. Мы здесь не для того, чтобы устраивать семейные сцены. У нас есть… более интересная компания.

Люциус направился к выходу, и Ада, подняв голову, замерла. Сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в район желудка.

Уизли.

Вся их огромная, шумная, нелепая семья была здесь. Ада жадно, почти лихорадочно искала в толпе знакомые макушки. Вот они. Фред и Джордж. Три месяца. Девяносто дней она видела только кислые лица домовых эльфов и идеальный профиль тети. Близнецы казались ей всполохами живого огня в этом сером, стерильном мире.

Она едва не улыбнулась, но вовремя прикусила губу. Они смотрели в их сторону, и в их взглядах Ада не нашла привычного озорства. Только густую, колючую неприязнь. Они видели Люциуса, видели Драко и видели её — ледяную наследницу с идеальной осанкой. Для них она сейчас была просто частью того зла, которое унижало их отца.

— Держу пари, тебе это нравится? Знаменитый Гарри Поттер! Не успел войти в лавку, а уже попал в газету.

Маленькая девочка — кажется, Джинни — отважно шагнула вперед, преграждая Драко путь.

— Оставь его! — выкрикнула она.

— Смотри-ка, Ада, Поттер, завёл себе подружку, — Драко зашелся в лающем смехе, а Люциус уже вовсю провоцировал Артура Уизли, брезгливо вынимая из его корзинки потрепанные учебники.

Ада поняла: сейчас или никогда. Внимание Люциуса было поглощено Артуром, а Драко захлебывался собственной желчью.

— Драко, заткнись, — Ада резко толкнула кузена в плечо, причем так сильно, что тот едва не влетел в стеллаж. — Ты тратишь свои силы на пустой лай. Ты выглядишь как дворовая собака, которая пытается укусить проезжающую карету. Это унизительно. Для меня — стоять рядом с тобой.

Пока ошеломленный Драко хватал ртом воздух, Ада, словно тень, скользнула в узкий проход между полками. Она двигалась бесшумно, скрытая высокими стопками книг. Сердце колотилось в ребра так сильно, что, казалось, его стук слышен во всей лавке. Она вынырнула прямо за спинами близнецов, прижавшись спиной к стеллажу «История темных искусств».

— Если вы сейчас же не перестанете смотреть на меня так, будто я собираюсь проклясть всё ваше генеалогическое древо, — прошептала она, едва шевеля губами, — я клянусь, я выучу заклинание, которое превратит вашу одежду в розовые пачки с блестками прямо во время ужина в Большом зале.

Фред и Джордж синхронно вздрогнули и обернулись. На их лицах на долю секунды отразилось искреннее изумление, которое тут же сменилось чем-то... теплым. Живым.

— О, гляди-ка, Фред, — Джордж первым пришел в себя, хотя его челюсть всё еще была напряжена из-за выходки Люциуса. — Оказывается, под этими тугими косами всё еще прячется наша Фиалка.

— А мы уж думали, ты за лето окончательно превратилась в ледяную статую в Мэноре, — добавил Фред, делая шаг так, чтобы его плечи закрыли Аду от возможного взгляда Малфоя-старшего. — Выглядишь... пугающе идеально, Ада. Нам даже на мгновение стало не по себе.

Ада выдохнула, чувствуя, как свинцовая тяжесть в груди, копившаяся три месяца, начинает медленно таять.

— Ihr seid solche Idioten, — выдохнула она на немецком, и в её глазах, обычно холодных, как сталь, впервые за лето блеснули искры. — Вы просто идиоты. Но боги... как же я скучала по вашим глупым лицам. Вы даже не представляете, как сильно.

— Что это за ругательства? — прищурился Джордж, в его глазах наконец-то появилось знакомое озорство. — Звучит как очень сложное заклинание для несварения желудка.

— Это немецкий, — Ада не выдержала и слабо, почти незаметно улыбнулась. — Это значит, что я рада вас видеть. Хотя вы и выглядели так, будто готовы меня испепелить.

— Мы не тебя хотели испепелить, — серьезно сказал Фред, мельком глянув через плечо на Люциуса, который продолжал издеваться над их отцом. — Просто иногда трудно помнить, что ты — это ты, когда на тебе эта мантия и ты стоишь в тени него.

Ада сжала пальцы на корешке старой книги, стоявшей на полке. Её голос стал тише и надломленнее:
— Я знаю. Мне самой иногда трудно об этом помнить. Лето было... долгим. Слишком долгим.

— Мы писали тебе, — прошептал Джордж. — Но наши совы возвращались ни с чем.

— Люциус перехватывает всю почту, — Ада опустила взгляд. — Я не получала ничего. Кроме тишины и редких отвратительных писем от отца.

Фред быстро сунул руку в карман и выудил оттуда маленькое, липкое на вид зернышко.

— Возьми. Это «Мгновенная вспышка». Если станет совсем тошно — просто сожми его в руке. Оно пахнет Хогсмидом и летом. И напоминает, что ты не одна. Но может взорваться, а если взорвется, то... запах будет мягко говоря не очень.

Ада хмыкнула и быстро спрятала подарок в складках мантии.

— Мне пора. Если он заметит, что я исчезла... — она не договорила, но её глаза, полные тревоги, сказали всё за неё.

— Увидимся в Хогвартсе, Ада, — тихо сказал Джордж, подмигнув. — И не давай им лишить тебя... эмоций, которые мы так старательно учились тебя не скрывать весь прошлый учебный год.

Она кивнула, в последний раз взглянув на них — на их живые лица, на их рыжие волосы, которые казались единственным ярким пятном в этом пыльном магазине — и скользнула обратно в тень, возвращаясь к своему «хозяину» прежде, чем маска идеальной наследницы успела окончательно дать трещину.

Когда Аделаида скользнула обратно к Драко, её сердце всё еще выбивало неровный ритм под тонкой тканью шелковой блузки. Она встала на полшага позади кузена, опустила голову и приняла свою привычную позу — идеальное изваяние из фарфора и тени.

Люциус, увлеченный своим ядовитым триумфом над Артуром Уизли, даже не повернул головы в её сторону. Для него она была константой, деталью интерьера, которая не могла сдвинуться без приказа. Драко же, всё еще потирая ушибленный локтем бок, бросил на неё лишь один подозрительный взгляд, но быстро отвернулся. В его понимании мир был прост и линеен: после того судьбоносного письма из Мэнора в начале и магического истощения в середине прошлого года, она «одумалась». Он был искренне уверен, что она выжгла из себя всякое желание позорить их общую кровь общением с «рыжим сбродом».

Люциус тем временем с изящным презрением бросил потрепанный учебник обратно в корзину Джинни.

— Вот, девочка, возьми. Это лучшее, что твой отец может тебе дать, — процедил он, и на его губах заиграла змеиная улыбка.

— Пойдемте, — бросил он Аде и Драко, разворачиваясь к выходу. — Здесь слишком сильно пахнет безнадежностью.

Ада шла следом, чувствуя, как в кармане мантии перекатывается маленькое зернышко «Мгновенной вспышки». Оно казалось раскаленным углем, прожигающим путь к её бедру. Внутри неё, вопреки обыкновению, не было привычного холода. Там клокотал странный, болезненный и одновременно прекрасный коктейль из эмоций: радость от того, что они не оттолкнули её, смешивалась с густым, горьким осадком от осознания пропасти между их мирами.

«Warum?» — билось в её голове на немецком. — «Почему?»
Почему среди сотен нормальных, веселых, понятных девочек Гриффиндора или Хаффлпаффа, эти двое — яркие, как само солнце — выбрали её? Замкнутую, колючую, ледяную дочь убийц, чья фамилия заставляет людей вздрагивать?

Они могли бы дружить с кем угодно, но они тратили свои силы на то, чтобы пробиться сквозь её лед. Они искали в ней человека там, где даже её собственные родители видели лишь инструмент.

«Ich bin ein Paradoxon», — думала Ада, садясь в роскошную карету Малфоев. — «Я — парадокс. Чудовище, которое греется у огня тех, кого оно должно презирать».

— Ты сегодня подозрительно молчалива, Аделаида, — Люциус сидел напротив, его глаза в полумраке кареты казались двумя серебряными монетами. — Надеюсь, ты не подхватила там какую-нибудь заразу от этого... общества.

— Я просто разочарована, дядя Люциус, — голос Ады звучал ровно, без единой заминки. Ложь давалась ей пугающе легко. — Видеть, до какого упадка дошли некоторые чистокровные семьи... это наводит на мрачные мысли.

Люциус одобрительно кивнул, а Драко довольно хмыкнул, доставая из сумки вырванную страницу из книги Локонса, чтобы еще раз поглумиться над ней.

— Вот именно! — поддакнул Драко. — Ты видела лицо Уизли-младшей? Она смотрела на Поттера как на бога. Тошнотворное зрелище. Хорошо, что ты больше не тратишь время на этих идиотов, Ада. Отец был прав, когда приструнил тебя в прошлом году.

Ада лишь слегка склонила голову, пряча глаза. Если бы Драко знал, что прямо сейчас она сжимает в руке подарок от этих самых «идиотов», его бы, вероятно, хватил удар.

Всю дорогу до поместья она молчала, слушая мерный стук копыт. В её голове крутились слова Фреда: «Трудно помнить, что ты — это ты, когда ты стоишь в тени него».

Она гадала, заметят ли они перемены в ней, когда поезд прибудет в Хогвартс. За это лето она стала еще тоньше, её кожа приобрела почти алебастровую бледность, а взгляд стал глубже и мрачнее. Но зернышко в кармане напоминало: майское солнце Хогвартса всё еще где-то там, за горизонтом. И оно пахнет летом и свободой, а не пылью Мэнора.

Когда карета въехала в кованые ворота поместья, Ада посмотрела на свои руки. Косы, заплетенные Нарциссой, тянули кожу на висках, создавая ощущение вечного напряжения.

«Bald», — прошептала она про себя. — «Скоро».

Скоро она сменит этот бархат на школьную мантию. Скоро она снова услышит шепот Теодора и смех Уизли. И, возможно, в этом году она наконец поймет, как это — быть собой, не оглядываясь на тень за спиной.

Но пока... пока ей предстоял еще один ужин в гробовой тишине Мэнора, где единственным живым существом было крошечное зернышко, спрятанное в складках самого дорогого шелка. Она чувствовала его пульсацию. Это была её маленькая победа. Её тайная вспышка света в мире, который так отчаянно пытался погрузить её во тьму.

Первое сентября встретило Аделаиду тугим корсетом и ощущением надвигающейся бури. Платформа 9¾ тонула в паровозном дыму, который смешивался с ароматом прощальных объятий и свежих чернил. Люциус стоял рядом — неподвижный, как изваяние из серого гранита. Его рука, затянутая в перчатку, покоилась на её плече, и этот жест, который со стороны казался отеческой заботой, для Ады был клеймом собственности.

— Помни, кто ты, — тихо произнес он, когда прозвучал первый свисток. — В этом году я жду от тебя не просто оценок, а безупречности. Не разочаровывай меня. Снова.

Ада не ответила. Она лишь коротко склонила голову, предвкушая чувство свободы. Как только свисток паровоза прорезал воздух, она почти бегом бросилась к дверям вагона, лишь бы смыть с кожи холод этого прощания.

Она намеренно прошла мимо купе, где Драко уже вовсю развлекал Крэбба и Гойла. Ей нужно было что-то другое. Ей нужен был воздух, даже если этот воздух пропитан ядом.

Купе Блейза Забини было единственным местом на Слизерине, где концентрация спеси была чуть ниже критической. Когда Ада распахнула дверь, она обнаружила там самого Блейза, лениво рассматривающего свои ногти и спорящего о чем-то с Пэнси Паркинсон, которая за лето — о чудо! — научилась не визжать при виде каждого встречного, и Теодора Нотта.

Тео сидел у окна, закинув ноги на сиденье. Его взгляд был устремлен на убегающий пейзаж, но стоило Аде войти, как он медленно повернул голову. На его губах заиграла та самая усмешка, которая всегда заставляла Аду искать под рукой что-то тяжелое.

— А вот и наша принцесса Слизерина явилась! — Блейз поднял взгляд на Аду и усмехнулся. За лето он вытянулся и, кажется, окончательно уверовал в свою неотразимость. — Ада, иди сюда. Рассуди нас: Пэнси утверждает, что в этом году на балах в Париже модно носить перья гиппогрифа, а я говорю, что это прошлый век.

Пэнси, сидевшая рядом с ним, выглядела... иначе. В её облике больше не было той визгливой стервозности, которая отличала её, когда она хвостиком ходила за Дафной Гринграсс. Избавление от влияния Гринграсс явно пошло ей на пользу: взгляд стал мягче, а манеры — естественнее.

— Пэнси, Блейз просто завидует, что ему не идет бирюзовый, — Ада села у окна, чувствуя, как напряжение чуть спадает.

— Бирюзовый идет всем, у кого есть вкус, Ада, — фыркнул Забини, подмигивая ей. — Ты выглядишь чудесно. Косы — это что, новый метод усмирения гордыни от Малфоев?

— Скорее, способ вызывать мигрень, — отозвалась Ада, бросив взгляд на Теодора.

Нотт не шевельнулся. Он медленно повернул голову, и на его губах заиграла та самая усмешка, от которой Аде всегда хотелось схватиться за палочку.

— Косы — это чтобы мозги не разлетались, когда она читает своего Канта, — лениво протянул Тео. — Ну как, Лестрейндж? Сколько немецких глаголов ты выучила, чтобы еще искуснее игнорировать реальность? Нарцисса за лето научила тебя дышать через раз, чтобы не испортить осанку?

— Моё лето прошло в тишине, Теодор, — Ада расправила юбку с такой аккуратностью, будто это было самое важное дело в мире. — Но я вижу, что твой рот за три месяца так и не научился закрываться вовремя. Какая досадная деградация. Наверное, папочка забывал надевать на тебя намордник за обедом?

Тео сузил глаза.

— По крайней мере, мой отец не требует от меня реверансов перед зеркалом каждое утро. Ты ведь так и делаешь, да? «Свет мой, зеркальце, скажи, я ли всех бледнее и послушнее в поместье?»

— Послушнее? — Ада вскинула бровь, и её взгляд стал острее бритвы. — Нотт, твоя проблема в том, что ты путаешь выдержку со слабостью. А твоя наглость — это просто способ скрыть то, как сильно ты боишься не оправдать надежд своего старика.

Блейз поднял руки в примирительном жесте.

— Ребята, давайте хотя бы до Эдинбурга доедем без кровопролития. Пэнси, скажи им.

— Оставь их, Блейз. Это их форма флирта. Очень деструктивная, очень слизеринская и невероятно скучная.

— Флирта? — Ада вскинула бровь, и её взгляд стал острее бритвы. — Паркинсон, кажется, солнце Тосканы перегрело твой мозг. Общение с Ноттом — это не флирт, это санитарная инспекция. Я проверяю, сколько желчи может скопиться в одном человеке, прежде чем он лопнет.

— Я польщен твоим вниманием к моей персоне, — Тео наклонился вперед, и его лицо оказалось пугающе близко к лицу Ады. — Но давай будем честными. Тебе не хватает этого, Лестрейндж. Тебе не хватало этого весь август. В Мэноре ведь никто не говорит тебе правду в лицо, верно? Там все только кланяются и боятся тени твоей матери, которая даже не живёт там.

— Моя мать — это не я, — процедила Ада сквозь зубы. Её самообладание начало давать трещину.

— Правда? — Теодор прищурился. — А выглядишь ты именно как ее творение. Идеальная, холодная, послушная. Ты даже моргаешь синхронно с Драко. Скажи, Ада, внутри под этим бархатом осталось хоть что-то, кроме немецких глаголов и страха перед Люциусом?

— Ты ничего не знаешь о моем страхе, Нотт. Твоя проблема в том, что ты считаешь свою наглость проницательностью. Но на самом деле ты просто мелкий провокатор, которому скучно жить в тени собственного папаши.

— По крайней мере, я не строю из себя святую мученицу. Ты ведь даже не знаешь, на чьей ты стороне. Ты сидишь на двух стульях, и поверь мне, скоро они разъедутся в разные стороны.

Ада резко повернулась к нему.

— На моей стороне — я сама. А ты оставайся в... в своем Мэноре и не лезь к нормальным людям, Теодор. Здесь как раз хватает места для твоего эго и твоей ограниченности.

— О, она закипает! — Блейз в восторге захлопал в ладоши. — Пэнси, смотри, у неё глаза светятся!

— Иди к черту, Забини, — бросила Ада, хватая свою сумку. — И ты, Нотт, тоже. Наслаждайся своим одиночеством, оно — единственное, что тебя заслуживает.

Она с силой захлопнула дверь, проигнорировав притворный всхлип Блейза. Гнев кипел в ней, обжигая легкие. Ей нужно было смыть с себя этот разговор, это ощущение, что Нотт снова попал в цель — ей действительно не хватало этой искры, даже если она была болезненной.

Она шла по вагонам, не замечая лиц. Ученики прижимались к дверям купе, провожая её взглядами. Лестрейндж в ярости — это было зрелище, от которого хотелось спрятаться в багажную полку.

Она дошла до вагона Гриффиндора. Здесь пахло иначе — жареными семечками, какими-то дешевыми духами и громким, неконтролируемым смехом. Ада остановилась перед купе, через стекло которого виднелись рыжие макушки.

Она резко распахнула дверь.
Разговоры смолкли мгновенно. Ли Джордан выронил коробку с какими-то жуками, Невилл Лонгботтом едва не скатился с сиденья, а Анджелина Джонсон инстинктивно выпрямилась.

Ада стояла в проеме — бледная, хмурая, с горящими глазами. Её две аккуратные косички казались сейчас нелепыми на фоне её разъяренного лица.

— Если кто-то из вас сейчас спросит, не ошиблась ли я дверью, — голос Ады прозвучал как удар хлыста, — я превращу это купе в террариум с питонами. И начну с того, кто первым откроет рот.

Она не стала ждать ответа. Шагнув внутрь, она буквально втиснулась на сиденье между Джорджем и Фредом. Гриффиндорцы замерли. Это было нарушение всех негласных правил войны. Слизеринская наследница в самом сердце львиного логова.

— Двигайся, Уизли, — бросила она Джорджу, бесцеремонно пихнув его бедром. — У меня был отвратительный день, отвратительное лето и еще более отвратительные однокурсники. Если вы сейчас же не начнете вести себя так, будто я здесь не инородное тело, я за себя не ручаюсь.

Наступила секундная тишина, во время которой Фред и Джордж обменялись быстрыми взглядами. Затем Фред расплылся в своей самой невыносимой улыбке.

— О, слышали? — обратился он к остальным. — Лестрейндж просит убежища. Ли, убери своих жуков, ты разве не видишь — дама желает негодовать в комфорте.

— Ада, — Джордж осторожно заглянул ей в лицо, — ты выглядишь так, будто только что пыталась проглотить кактус. Это Нотт? Или Малфой?

— Нотт — невыносимый придурок, — Ада откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза. — Он считает, что если он говорит гадости, то он — великий философ. А Блейз ведет себя так, будто мы на светском рауте в Риме. Знаете, иногда я думаю, что на моем факультете проводят специальный отбор на отсутствие зачатков такта.

— Ну, на нашем факультете тоже не все гении, — хохотнул Ли Джордан, который первым пришел в себя. — Но мы хотя бы не носим такие тугие косички. Слушай, Лестрейндж, они тебе мозг не сдавливают? Или это антенна для связи с Тем-Кого-Нельзя-Называть?

Ада открыла один глаз и посмотрела на Ли так, что тот мгновенно замолчал.

— Еще одно слово о моих волосах, Джордан, и ты будешь до самого Хогвартса кукарекать вместо того, чтобы говорить.

Фред и Джордж тихо рассмеялись, и этот звук подействовал на Аду лучше любого успокаивающего зелья.

— Оставь её, Ли. Она просто не в духе. Ада, хочешь «Ужастик Уизли»? Мы доработали рецепт. Теперь от него не только пузыри идут, но и уши начинают светиться неоновым светом. Очень удобно в темноте.

— Избавь меня от этого, Фред, — Ада наконец расслабила плечи. — Просто... просто поговорите о чем-нибудь глупом. Пожалуйста. Мне нужно смыть с себя запах Мэнора и этот тошнотворный слизеринский сарказм.

Близнецы словно только этого и ждали. Купе мгновенно наполнилось шумом. Они рассказывали о своем лете, о том, как заколдовали садовых гномов, и о том, как Рон получил свою крысу. Ада сидела между ними, чувствуя себя странно защищенной. Для всего остального мира она была Лестрейндж — опасной, темной, неприкасаемой. Но здесь, зажатая между двумя рыжими сорванцами на территории врага, она была просто Адой.

— Знаешь, — прошептал Джордж ей на ухо, пока Фред спорил с Ли. — Мы правда боялись, что ты не придешь. Что Люциус окончательно превратил тебя в лед.

— Он пытался, — Ада посмотрела на него. В её глазах больше не было злости. — Но у него плохие способы.

Когда поезд начал замедлять ход перед Хогсмидом, Ада неохотно поднялась. Ей нужно было вернуться к своим, чтобы не вызывать подозрений.

— Мне пора, — сказала она, поправляя мантию.

— Эй, Ада, — Фред поймал её за руку. — Помни: если в подземельях станет слишком душно — ты знаешь, где находится наша комната. Всегда.

Ада посмотрела на его руку, затем на него.

— Спасибо, Фред.

Она вышла из купе, чувствуя на себе взгляды гриффиндорцев и опасение с их стороны.

Вернувшись в свое купе, она обнаружила Теодора, который всё еще сидел в той же позе.

— О, вернулась, — лениво бросил он. — Нашла, где выплеснуть свой яд?

Ада села на свое место, достала книгу и открыла её.

— Нет, Теодор. Я нашла место, где яда нет вовсе. Тебе бы там не понравилось. Ты бы просто задохнулся от чистого воздуха.

Нотт ничего не ответил, но Ада видела, как он нахмурился. Блейз подмигнул ей, а Пэнси понимающе улыбнулась. Второй курс начался, и Ада знала: в этом году она не позволит никому заплести её мысли так же туго, как её косы.