Последняя из Лестрейнджей: Искупление

Декабрь в Хогвартсе был пропитан запахом хвои, имбирного печенья и того самого бесшабашного хаоса, который близнецы Уизли привносили в любую погоду. Последняя неделя перед каникулами стала для Ады сюрреалистичным сном. Она впервые позволила себе смеяться — не вежливо улыбаться, а смеяться до колик, когда Фред и Джордж вытащили её в тайную вылазку в Хогсмид через проход за статуей одноглазой ведьмы.

Фред тогда бесцеремонно натянул ей на голову свою старую, пахнущую порохом и домом шапку, потому что Ада, в своем аристократическом упрямстве, отказывалась признать, что ее уши превратились в льдинки.

— Гляди, Джордж, наша Горная Фиалка обзавелась короной из чесаной шерсти! — хохотал Фред, поправляя помпон, сползший ей на глаза.

— Истинная величественность, — вторил ему Джордж, пододвигая к ней кружку сливочного пива. — Пей, Ада. Это единственное зелье, которое лечит от чрезмерного чувства собственного достоинства.

Ада тогда впервые не нашла остроумного ответа. Она просто грела ладони о тяжелую кружку, глядя на их живые, веснушчатые лица сквозь пар, и чувствовала, как внутри нее что-то тихо, со скрипом, поворачивается.

Но стоило ей сойти с поезда «Хогвартс-Экспресс» на платформу 9¾, как этот мир схлопнулся. Холод Лондона был другим — грязным, тяжелым, пахнущим дымом и чужим безразличием.

Мэнор встретил её мертвенной тишиной и запахом дорогого воска. Здесь не было смеха. Здесь были только тени, удлиненные холодным светом магических канделябров, и портреты предков, чьи глаза следили за каждым её вдохом. У колонны ее ждал Люциус. Безупречная черная мантия, серебряный набалдашник трости в виде змеи и взгляд, который, казалось, вытравливал из нее саму память о смехе.

— С возвращением, Аделаида, — голос Люциуса Малфоя, сухой и бесцветный, разрезал тишину холла. Его взгляд был сканером, ищущим малейший изъян. — Твои оценки безупречны. Твое поведение на поле... мы обсудим позже. Иди к себе. Нарцисса ждет тебя к чаю.

Ада склонила голову в идеальном реверансе. Корсет мантии, который она снова надела, казался тисками. Весь мир Хогсмида, весь уют Гриффиндорских шуток и тепло деревянного кота в кармане казались теперь кощунством. Она снова была в золотой клетке, где каждый кирпич напоминал о том, кто она и чью кровь несет.

В её комнате, такой же безупречной и холодной, как и она сама, на секретере лежал конверт. Он был грубым, серым, с печатью Министерства магии, которая выглядела как пятно грязи на белоснежном дереве.

Письмо из Азкабана. От отца.

Ада почувствовала, как её пальцы начали неметь. Она села на край кровати, чувствуя, как Эреб, привезённый из школы, тревожно трется о её лодыжки. Кот ненавидел Мэнор так же сильно, как и она.

Она вскрыла конверт. Пергамент был тонким и ломким, словно его высушило само отчаяние тех стен.

«Моя кровь. Моя гордость.

Я слышу твой голос в шорохе волн, бьющихся о стены этой проклятой крепости. Мне говорят, ты делаешь успехи. Ты должна стать острее бритвы, Аделаида. Лестрейнджи не просят любви — они берут верность. Важно то, что ты — наше продолжение. Не позорь нас своей мягкостью. Будь камнем. Будь сталью. Мы скоро вернемся за тобой.

Твой отец, Родольфус».

Ада выронила письмо. Оно упало на ковер, и ей показалось, что от него исходит запах разложения и безумия. Она ждала другого. Она ждала простого: «Как ты?», «Тебе не холодно?». Но отец видел в ней не дочь, а продолжение своего меча. Инструмент. Символ.

— А мама? — прошептала она в пустоту комнаты. — Мама...

Она перерыла весь секретер. Она заглянула под каждую папку. Но от Беллатрисы не было ничего. Ни единого слова. Ни одного клочка бумаги. Мать, чей образ Ада берегла в памяти как святыню — черные кудри, дикий хохот, странная, удушающая нежность, — просто стерла её из своего существования. Азкабан не оставил в Беллатрисе места для материнства. Там осталась только преданность Темному Лорду.

Ада сжалась в комок на кровати, обхватив колени руками. Она чувствовала себя так, будто её заживо замуровали в камень.
Письмо отца было цепью, а молчание матери — ударом ножа.

Сочельник в Мэноре был пыткой. За столом сидела настолько образцовая, чистокровная и сухая семья Малфоев, что Аде было тошно, она ощущала себя чужой. После этих нескольких месяцев, проведенных в Хогвартсе она поняла, что вся та «любовь», которую ей давали в Мэноре на протяжении десяти лет, была просто ложью, фальшем, чтобы она не ощущала себя пустой и брошенной.

Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Слышно было только, как звенят приборы о фарфор.

— Ты должна написать отцу, что разделяешь его взгляды, Аделаида, — произнес Люциус, не глядя на неё. — Он должен знать, что ты не поддалась влиянию гриффиндорских выскочек и предателей крови.

Ада подняла глаза. В свете свечей её лицо казалось высеченным из камня, в точности таким, какое хотел видеть её отец.

— Мой отец живет в прошлом, дядя Люциус, — её голос был тихим, но отчетливым. — А я живу в настоящем. Мои письма будут такими, какими он хочет их видеть. Но не ждите, что я буду разделять его безумие.

Нарцисса выронила вилку. Люциус медленно поднял взгляд. Его глаза сузились.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что я верна своей крови, — Ада выдержала его взгляд. Внутри неё кипел гнев — на отца, который видел в ней меч, на мать, которая забыла её, на этот дом, который был склепом. — Но моя кровь принадлежит мне, а не тем, кто гниет в Азкабане.

— Твоя дерзость граничит с безумием, — прошипел Люциус. — Если бы твоя мать слышала это...

— Моя мать меня не слышит, она сидит в сырой камере за решеткой, — перебила его Ада. — Она вообще больше ничего не слышит, кроме голосов дементоров. Так что давайте просто закончим этот ужин в тишине, к которой вы так стремитесь.

Она сбежала в свою комнату, едва дождавшись окончания десерта. Закрыв дверь на засов, она подошла к окну. Снег за окном падал на сады Мэнора, укрывая их белым саваном. Мир был монохромным и мертвым.

Она достала из кармана коробочку, которую подарил Фред. Её руки дрожали. Она чувствовала себя предательницей своей семьи, своего имени, своей крови. Но когда она посмотрела на письмо Родольфуса, лежащее на столе, она поняла: это они предали её первыми.

Она чиркнула палочкой.

— Инсендио.

Синее пламя мгновенно сожрало пергамент. Пепел полетел на ковер, и Ада даже не потрудилась его убрать. Она чувствовала странную, пугающую легкость.

Она открыла коробочку Уизли.
Сначала была тишина. А потом из коробочки вырвался звук. Это не был просто смех. Это был громкий, заливистый, абсолютно счастливый хохот Фреда и Джорджа, записанный в тот момент, когда они, должно быть, подстроили очередную пакость.

Звук заполнил холодную комнату Мэнора, отражаясь от темных панелей и шелковых обоев. Он казался здесь чем-то инородным, чем-то живым в царстве мертвых.

Ада села на пол, прислонившись спиной к кровати, и начала смеяться вместе с ними. Слезы текли по её щекам, но это были уже другие слезы. Она смеялась над Люциусом, над своим отцом, над молчанием матери. Она смеялась, потому что поняла: они не могут забрать у неё то, что она нашла в Хогвартсе.

— Я вернусь, — прошептала она в темноту. — Обещаю. Я вернусь туда, где я — это просто Ада.

Эреб вылез из-под кровати и запрыгнул ей на колени, тихо мурлыча в такт утихающему смеху из коробочки.

В эту рождественскую ночь Аделаида Лестрейндж окончательно поняла: лед в её сердце не просто треснул. Он начал таять, превращаясь в поток, который рано или поздно снесет все стены её золотой клетки.

Возвращение в Хогвартс после каникул напоминало резкое погружение в ледяную воду после удушливого зноя. Аделаида сошла с поезда, окутанная своей привычной аурой отстраненности, но теперь это не было маской, навязанной Нарциссой. Это был её личный бастион. Она стала тише, резче и избирательнее. Для Слизерина она превратилась в неприступную скалу, о которую разбивались любые попытки фамильярности. Она была холодна не потому, что её так воспитали — просто внутри неё больше не осталось места для фальшивых улыбок.

Но в замке был человек, который действовал на её самоконтроль как концентрированная щелочь.

Запретная секция библиотеки была её личным храмом. Здесь, среди книг, скованных цепями и шепчущих на забытых языках, Ада чувствовала себя дома. Запах старой кожи, пыли и застоявшейся магии успокаивал её. Она сидела в самом дальнем углу, зажатая между стеллажами с трактатами о некромантии, когда тишину бесцеремонно разрезал скрип подошв по каменному полу.

Ада не подняла взгляда. Она знала этот шаг. Уверенный, ленивый — шаг человека, который уверен, что мир принадлежит ему, но при этом глубоко на этот мир плевать.

— Запретная секция, Лестрейндж? — раздался вкрадчивый голос Теодора Нотта. — Ищешь рецепт яда для любимого кузена или способ окончательно превратиться в мраморную горгулью?

Ада медленно закрыла книгу. Гулкий хлопок пергамента отозвался эхом в пустом зале. Она подняла глаза на Тео. Он стоял, прислонившись к стеллажу, засунув руки в карманы брюк. Галстук развязан, верхняя пуговица рубашки расстегнута — вопиющая небрежность для чистокрового мага, но Теодору было всё равно. На его губах играла та самая усмешка, которая заставляла кровь Ады закипать за доли секунды.

— Нотт, — выдохнула она, и в этом слове было больше яда, чем во всех фолиантах вокруг. — Твоё присутствие здесь оскорбляет саму концепцию тишины. Убирайся. Это моё место.

— Твоё? — Теодор приподнял бровь, делая шаг вперед, в её личное пространство. — Не знал, что мадам Пинс выписала тебе дарственную на этот пыльный угол. Я здесь по делу, Ада. Мне нужен «Кодекс теней», а ты, как назло, устроила свой девичник именно рядом с ним.

— Здесь нет ничего, что могло бы заинтересовать твой ограниченный ум, — отрезала она, вставая. Она была ниже его, но её взгляд заставлял Тео чувствовать себя так, будто он стоит перед расстрельной командой. — Иди читай «Сказки барда Бидля». Там картинки яркие, тебе понравится.

Нотт не отступил. Напротив, он наклонился к ней так близко, что она почувствовала запах горького шоколада и того самого колючего холода, который принес с собой из Малфой-Мэнора.

— Ты стала еще колючее после каникул, — заметил он, игнорируя её выпад. — Что такое? Дядя Люциус не подарил тебе на Рождество новые мантии из французского шелка? Или папочка из Азкабана прислал слишком короткое письмо?

Удар пришелся в цель. Ада почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Гнев, чистый и первобытный, вспыхнул в её груди, вытесняя весь напускной холод. Кровь ударила в лицо, и это было так... по-человечески, что она возненавидела его еще сильнее.

— Не смей. Произносить. Это слово, — прошипела она, делая шаг к нему. Её палочка, спрятанная в рукаве, отозвалась вибрацией. — Ты ничего не знаешь о моей семье, Нотт. Ты — просто наглый мальчишка, который прячет свою пустоту за дешевым сарказмом. Ты никто.

— О, а вот и она, — Теодор довольно сощурился, и в его глазах блеснул опасный, почти азартный огонек. — Настоящая Аделаида. Не та фарфоровая кукла, которую ты выгуливаешь в Большом зале. Знаешь, гнев тебе идет гораздо больше, чем это твоё «я-выше-всего-этого» лицо.

— Ты меня бесишь, — честно призналась она, и её голос дрожал от напряжения. — Ты единственный человек в этом замке, которого мне хочется проклясть просто за то, что ты дышишь со мной одним воздухом. Это какая-то аномалия, Нотт. Обычно мне плевать на таких, как ты. Но ты... ты как заноза под кожей.

— Это потому, что я очаровательный, — Теодор вдруг протянул руку. Его пальцы на мгновение зависли у её виска, поправляя выбившуюся прядь волос, но он не коснулся кожи — лишь самого воздуха рядом. — А ещё, потому что остальные видят в тебе фамилию. Опасную, темную, неприкасаемую Лестрейндж. А я вижу девчонку, которая так боится почувствовать хоть что-то настоящее, что готова замуровать себя заживо в этой библиотеке. Тебя злит не моя наглость, Ада. Тебя злит то, что я вижу тебя насквозь.

Ада резко оттолкнула его руку, хотя он её и не касался. Её дыхание стало неровным, рваным.

— Уходи, Нотт. Пока я не сделала того, о чём ты горько пожалеешь из-за своих слов. У тебя есть своя жизнь, свои дурацкие шутки и свое высокомерие. Оставь меня в покое на моей территории.

Теодор выпрямился, и его усмешка на мгновение стала почти... серьезной? Нет, это было бы слишком просто для него. Он достал нужную книгу с полки за её спиной, едва не задев плечом её плечо.

— Жалеть — это не в моей манере, Лестрейндж, — он хмыкнул, перехватывая тяжелый том. — Но так и быть, я оставлю тебя наедине с твоими мертвецами. Наслаждайся одиночеством, пока оно тебя не съело. Кстати, — он обернулся уже у выхода из секции, — в «Кодексе теней» написано, что подавленные эмоции приводят к стихийным выбросам. Смотри не взорви библиотеку, когда в следующий раз увидишь Уизли. Им это может понравиться.

Он развернулся и пошел прочь, насвистывая какой-ный мотивчик, который Ада где-то уже слышала.
Она стояла, вцепившись пальцами в край дубового стола, и смотрела ему в спину. Её трясло — не от холода, а от того жара, который Теодор так легко умел в ней раздуть.

Ни Фред, ни Джордж, ни даже Люциус не могли вывести её из равновесия так быстро. С близнецами ей было тепло и странно, с дядей — страшно и холодно. Но с Ноттом... с Ноттом она чувствовала себя живой. И именно это пугало её больше всего на свете.

Она снова открыла книгу, но буквы плыли перед глазами. В «святилище» после его ухода стало невыносимо, оглушительно тихо.

Суровые январские морозы, сковавшие замок льдом, постепенно уступили место коварным ветрам и первой оттепели марта. Белоснежные сугробы на берегах Чёрного озера превратились в серую кашицу, и хотя в каменных коридорах Хогвартса всё ещё гуляли холодные сквозняки, солнце стало задерживаться над горизонтом чуть дольше. Но для Аделаиды этот свет был почти болезненным.

После каникул в Мэноре и письма отца внутри нее что-то окончательно надломилось. Она стала не просто закрытой — она стала прозрачной, как живой призрак.

Она сидела в тени раскидистого бука у озера, пытаясь сосредоточиться на «Теории превращений», но буквы расплывались. В голове набатом стучали слова Родольфуса: «Будь камнем. Будь сталью».

— Гляди, Джордж, наша Горная Фиалка решила растаять на солнышке.

— Или она пытается испепелить учебник взглядом. Спорим на два сикля, что страница загорится через минуту?

Близнецы возникли из ниоткуда, тесня её с двух сторон. Фред бесцеремонно заглянул в её книгу, а Джордж выудил из кармана ярко-синий бумажный кулек, от которого исходил подозрительный треск.

— Ада, ты выглядишь так, будто перевариваешь ядовитую поганку, — Фред нахмурился, заметив, как дрожат её пальцы. — Хватит зубрить. Мы тут изобрели «Ужастики Уизли» версии 2.0. Один леденец — и ты начинаешь извергать цветные мыльные пузыри вместо проклятий. Очень освежает на уроках Снейпа.

— Уизли, уйдите, — выдохнула Ада, не поднимая глаз. — Пожалуйста. У меня нет сил на ваш балаган.

— Эй, — Джордж перестал улыбаться. Он сел на траву прямо перед ней, заставляя её посмотреть на него. — Мы серьезно. Ты после Рождества сама не своя, хотя прошло уже два месяца. Тот подарок… ты его вообще открыла?

Ада вспомнила «Консервированное эхо» и тот безумный хохот в пустой комнате Мэнора. В горле встал ком. Она не могла сказать им, что их подарок — это единственное, что не дало ей сойти с ума в окружении Нарциссы и Люциуса. Она не могла признаться, что боится их тепла больше, чем холода Азкабана.

— Да, — отрезала она, захлопывая книгу. — И это было… глупо. Ваше веселье не уместно там, где стены помнят кровь. Оставьте меня. Я Лестрейндж, а не подопытный кролик для ваших шуток.

Фред и Джордж переглянулись. В их взгляде не было обиды — только та самая проницательность, от которой Аде хотелось сбежать на край света.

— Ты не безумца, как твоя мать, Ада, — тихо сказал Фред. — Ты девчонка, которая очень хочет, чтобы её оставили в покое, потому что боится, что мы увидим, как ей страшно.

— Иди к черту, Фред Уизли, — прошептала она, вставая и поспешно уходя к замку. Её сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Она ненавидела их за то, что они были правы.

Майские экзамены приближались, и замок превратился в гудящий улей. Ада проводила всё время в библиотеке, но даже там не было спасения.

Она столкнулась с Ноттом в переходе между подземельями и основным холлом. Теодор выглядел необычно взвинченным. Его вечная маска ленивого безразличия дала трещину — глаза блестели слишком ярко.

— Опять ты, — выдохнула Ада, пытаясь пройти мимо. — У тебя что, расписание прогулок совпадает с моими маршрутами?

— Просто мне нравится смотреть, как ты мучаешься, — Тео преградил ей путь, прислонившись к холодной стене. — Знаешь, в Слизерине шепчутся, что ты окончательно свихнулась. Сидишь в углу, ни с кем не говоришь. Драко жалуется, что ты на него смотришь как на дохлого флоббер-червя.

— Драко — и есть флоббер-червь, — огрызнулась Ада. Гнев на Нотта всегда был проще, чем нежность к Уизли. — А ты — назойливое насекомое. Что тебе нужно, Тео?

— Хотел узнать, написала ли ты ответ отцу, — он сделал шаг к ней, понизив голос. — Мой старик вчера получил письмо от Люциуса. Говорит, ты устроила сцену на Рождество, прошло столько времени, а они до сих пор треплят об этом. Ада, ты ведь понимаешь, что такие как мы не могут просто «передумать» быть теми, кто мы есть?

— Я никому ничего не должна! — она сорвалась на крик, и её голос эхом разлетелся по пустому коридору. — Тебе легко говорить, Тео. Ты просто плывешь по течению, язвишь и делаешь вид, что тебе всё равно. А я… я каждое утро просыпаюсь с ощущением, что на шее затягивается петля!

Теодор замер. Его усмешка медленно сползла с лица. Он посмотрел на неё — не как на сумасшедшую идиотку, а как на человека, который стоит на краю пропасти.

— Думаешь, мне легко? — прошипел он, сокращая расстояние между ними. — Мой отец ждет, что я стану Пожирателем Смерти раньше, чем закончу Хогвартс. Мы все в этой петле, Ада. Но ты… ты так отчаянно брыкаешься, что только затягиваешь узел сильнее.

— И что мне делать? Сдаться? Стать как мать? — она смотрела на него с вызовом, её глаза сверкали от непролитых слез.

— Стань умнее, — Тео вдруг коснулся её плеча, и это было не то мягкое тепло Уизли, а жесткое, отрезвляющее прикосновение. — Перестань злиться на весь мир. И на меня в том числе. Ты тратишь слишком много сил на ненависть, Лестрейндж. Оставь немного для того, чтобы просто выжить в этой школе.

Он отстранился, и его лицо снова приняло выражение скучающей наглости.

— И еще. Уизли ищут тебя по всему замку. Если ты сейчас же не спрячешься, они наверняка накормят тебя очередным «шедевром», от которого у тебя вырастут ослиные уши. А мне бы не хотелось, чтобы моя единственная достойная собеседница выглядела как скотина.

— Идиот, — выдохнула Ада, но гнев внезапно испарился, оставив после себя лишь странное, горькое спокойствие.

Теодор подмигнул ей и пошел в сторону Большого зала, оставив Аду одну в полумраке коридора.
Она смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри неё — вопреки всему — начинает зарождаться что-то новое. Не лед, не сталь, а тихая, упорная решимость дожить до конца этого года. Чего бы ей это ни стоило.

Она приучила себя быть тихой. Она приучила себя быть невидимой, несмотря на фамилию, которая кричала о себе при каждом шаге.

Но Драко... Драко был другим. Если Ада несла свою фамилию как тяжкий крест, то Малфой размахивал ею, как тупым мечом, задевая каждого встречного.

В ту ночь в гостиной Слизерина было необычайно тихо. Ада сидела в углу, поглаживая Эреба, чья шерсть искрила от статического электричества. Она видела, как Драко, то и дело поглядывая на часы, выскользнул из прохода за портретом. Его лицо горело нездоровым азартом.

— Идиот, — прошептала Ада, чувствуя, как внутри заворочалось дурное предчувствие.

Она знала, за кем он охотится. Золотое Трио — Поттер, Уизли и Грейнджер — уже неделю вели себя подозрительно, перешептываясь по углам и бегая к Хагриду. Драко был одержим идеей их разоблачения. Он верил, что это вернет ему расположение отца, который в последних письмах всё чаще ставил в пример «тихую и прилежную» Аделаиду.

Ада набросила дорожный плащ. Она должна была остановить его. Не из любви к Поттеру — о нет, гриффиндорцы раздражали ее своей громкой праведностью, кроме близнецов, конечно. Она должна была остановить Драко, потому что его провал рикошетом ударит по ней. Нарцисса доверила ей приглядывать за кузеном, и Ада не могла позволить этой платиновой катастрофе разрушить хрупкий мир, который она выстраивала весь этот год.

Она настигла его на полпути к хижине лесничего. Трава была влажной от росы, и подол ее мантии мгновенно отяжелел.

— Драко, стой! — она схватила его за локоть, резко разворачивая к себе.

В лунном свете его лицо казалось маской из бледного воска.

— Пусти, Ада! Ты не понимаешь, они там! У великана что-то незаконное. Я видел, как они тащили какой-то сверток. Если я поймаю их с поличным, Поттера вышвырнут из школы! — его голос сорвался на восторженный шепот.

— Тебя вышвырнут вместе с ним! — Ада тряхнула его, впиваясь пальцами в дорогую ткань его пиджака. — Ты нарушаешь комендантский час. Ты вне замка после полуночи. Драко, включи мозги, если они у тебя еще остались! Ты подставляешь не только себя, ты подставляешь нашу семью. Если нас поймают...

— «Нас»? — он издевательски усмехнулся. — Тебя здесь нет, Аделаида. Ты ведь у нас идеальная. Ты просто боишься, что я сделаю что-то значимое, пока ты прячешься за учебниками.

Он вырвался с такой силой, что Ада едва не упала на колени. Драко бросился вперед, к светящемуся окну хижины, а Ада осталась стоять в тени деревьев. В ее груди клокотала ярость. Ей хотелось развернуться и уйти, предоставив его собственной судьбе, но ледяной голос Нарциссы в ее сознании твердил: «Не оставляй его».

Развязка наступила быстро и болезненно. Когда Драко, сияющий от самодовольства, привел профессора Макгонагалл в коридор, чтобы «сдать» нарушителей, Ада стояла рядом, прислонившись к холодной каменной стене. Её лицо было непроницаемым, как маска смерти.

Гарри, Рон и Гермиона смотрели на неё с нескрываемым омерзением.

— Мы думали, ты... ты другая, — прошептал Рон, его голос дрожал от обиды. — Не понимаю, почему мои братья таскаются за тобой.

— Твоя фамилия говорит сама за себя, Лестрейндж, — выплюнул Гарри. Его взгляд за очками-велосипедами был полон разочарования. — Кровь всегда берет свое.

Ада не ответила. Она даже не моргнула. Она чувствовала, как внутри неё снова нарастает тот самый холод, который она так пыталась растопить. «Пусть думают, что хотят», — билось в висках. Объяснять им, что она пыталась остановить Драко, было ниже её достоинства. Оправдания — это удел слабых.

— Довольно! — голос Макгонагалл прорезал тишину, как стальной клинок. — Пятьдесят баллов с Гриффиндора. С каждого. И пятьдесят — со Слизерина.

— Профессор, вы не поняли! — вскрикнул Драко, его улыбка мгновенно сползла. — Это я их нашел! Я помогал!

— Вы тоже были вне спальни в неположенное время, мистер Малфой. Как и вы, мисс Лестрейндж. Я крайне разочарована. Всем пятерым назначено взыскание. Сегодня ночью.

Ада медленно повернула голову к Драко. Её взгляд был таким острым, что Малфой невольно отступил на шаг.

— Ты доволен? — тихо спросила она. — Ты хотел внимания? Теперь ты его получишь. В самом темном месте этого замка.

Драко хотел что-то возразить, но наткнулся на ледяную пустоту в её глазах и осекся. Он еще не понимал, что этой ночью он потерял не просто баллы. Он потерял доверие единственного человека, который готов был защищать его по-настоящему.

Запретный лес встретил их шелестом невидимых крыльев и запахом прелой хвои. Хагрид шел впереди, его огромный фонарь раскачивал тени, превращая деревья в уродливых гигантов.

— Мы пойдем вглубь, — басил великан. — Что-то убивает единорогов. Что-то злое.

Ада шла в самом конце. Её палочка была наготове, но она не зажигала «Люмос». Она привыкла к темноте. Тьма была её стихией, её колыбельной.

Гарри и Гермиона шептались впереди, то и дело бросая на Аду опасливые взгляды. Рон плелся рядом с Хагридом, вздрагивая от каждого шороха. Драко же ныл без остановки, спотыкаясь о корни.

— Мой отец узнает об этом... это не место для студентов... здесь опасно...

— Заткнись, Драко, — голос Ады прозвучал как щелчок хлыста. — Если ты не перестанешь скулить, я сама оставлю тебя здесь в качестве приманки.

— Ты не посмеешь! — пискнул он.

— Попробуй меня остановить, — она обернулась к нему, и в свете фонаря Хагрида её лицо казалось высеченным из камня. — Ты втянул нас в это. Ты подставил факультет. Твоя трусость сейчас раздражает меня больше, чем присутствие Поттера.

Они разделились. Хагрид отправил Аду, Драко и Гарри в одну сторону, взяв с собой Клыка.

Чем дальше они уходили в чащу, тем гуще становился туман. Серебристая кровь единорога на траве светилась, как пролитая ртуть. Это было красиво и ужасно одновременно.

Внезапно Ада замерла. Она почувствовала это раньше остальных — холод, который не имел отношения к погоде. Это был холод пустоты. Холод души, из которой выпили свет.

Впереди, над телом павшего единорога, склонилось нечто. Фигура в глубоком капюшоне, бесформенная, черная, она припала к ране животного, и звук всасываемой крови заставил волосы на затылке Ады встать дыбом.

— Что... что это? — прошептал Драко. Его голос сорвался на визг.

Существо медленно подняло голову. Вместо лица — тьма. Оно начало скользить к ним, не касаясь земли.

Драко вскрикнул, бросил фонарь и со всех ног бросился назад, вглубь леса, бросив их. Клык с воем умчался за ним.

Ада осталась стоять. Она не побежала. Она не могла. В её жилах текла кровь тех, кто никогда не отступал перед тьмой. Но это существо... оно было за пределами магии, которую она знала.

Гарри схватился за шрам, падая на колени от боли.

— Назад, Поттер! — Ада шагнула вперед, закрывая его собой. Её рука с палочкой не дрожала, но сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. — Инсендио!

Струя пламени вырвалась из её палочки, осветив кошмарное лицо существа на мгновение. Оно отпрянуло, недовольно шипя, но огонь не причинил ему вреда. Оно снова двинулось вперед.

Ада чувствовала, как её магия истощается, как страх сковывает легкие. Но она не опустила руку.

— Уходи... — прошептала она существу, вкладывая в слова всю свою ненависть к слабости. — Тебе здесь... не место!

В этот момент из чащи выпрыгнуло нечто светлое. Кентавр. Мощный удар копыт заставил темную фигуру отступить и скрыться в тумане.

Ада опустила палочку. Её руки начали мелко дрожать. Она повернулась к Гарри, который всё еще сжимал лоб.

Тишина, воцарившаяся на поляне, была звенящей. Ада медленно опустила палочку. Ее руки не просто дрожали — они ходили ходуном. Она обернулась к Гарри. Он всё еще сидел на земле, тяжело дыша, его лицо было мокрым от пота.

Он поднял на нее глаза. В них больше не было презрения. Там было замешательство, граничащее с шоком.

— Зачем? — спросил он. Его голос был хриплым. — Почему ты не убежала с ним? Ты ведь могла...

Ада посмотрела на свои ладони, запачканные грязью и хвоей. Она чувствовала себя опустошенной, как выжженное поле.

— Потому что мой кузен — трус, Поттер, — ответила она, и ее голос звучал непривычно глубоко. — А я — нет. Я могу быть «змеей», я могу быть «дочерью убийц», но я никогда не бросаю тех, кто не может защитить себя сам. Даже если этот человек — ты.

Она протянула ему руку. Гарри колебался всего секунду, а затем ухватился за нее. Ада помогла ему подняться, чувствуя, как его пальцы до сих пор дрожат от пережитой боли.

Когда они вышли к Хагриду, встретив там трясущегося Драко и обеспокоенных Рона с Гермионой, Ада даже не взглянула на кузена. Тот пытался что-то лепетать о том, что он «пошел за подмогой», но Ада просто прошла мимо, задев его плечом.

— С тобой всё в порядке, Ада? — Хагрид положил свою огромную ладонь ей на плечо.

Она лишь коротко кивнула.

— Идемте в замок, — сказала она. — Здесь больше не на что смотреть.

Весь путь до Хогвартса она чувствовала на себе взгляд Гарри. Он что-то шептал Гермионе, и та в первый раз посмотрела на Аделаиду не как на монстра.

В ту ночь в гостиной Слизерина Ада долго сидела у камина. Она понимала, что ее поступок не останется незамеченным. Драко обязательно напишет отцу, и Люциус будет в бешенстве от ее «непокорности» и защиты Поттера. Нарцисса пришлет еще более холодное письмо, чем осенью.

Но ей было всё равно. Она посмотрела на Эреба, который запрыгнул ей на колени, и впервые за долгое время почувствовала, что она — это не просто тень своих родителей.
Она — Аделаида Лестрейндж. И она сама выбирает, за кого сражаться.

Июньское солнце палило немилосердно, плавя битум на платформе Хогсмида. Хогвартс-Экспресс застыл огромным алым зверем, готовым унести учеников из сказки обратно в реальность.

Ада стояла у самого края вагона, вцепившись в поручень так, что побелели костяшки. В её кармане лежало сразу два груза: деревянный кот и запечатанный конверт от Нотта, который он сунул ей утром в гостиной, прошептав лишь: «Не читай при Люциусе».

— Эй, Лестрейндж!

Она обернулась. Фред и Джордж стояли в толпе, возвышаясь над первокурсниками. На них не было мантий, только магловские рубашки с закатанными рукавами. Они не махали руками, не кричали — они просто смотрели на неё. Фред приложил два пальца к виску в шутливом салюте, а Джордж одними губами произнес: «Пиши. Обязательно».

Ада коротко, едва заметно кивнула. Сердце предательски дрогнуло, пропуская удар тепла, который она так долго пыталась выжечь.

Поезд дернулся. Белый пар застелил платформу, скрывая рыжие шевелюры, смех и яркие флаги факультетов. Ада вошла в купе, где уже сидел Драко, высокомерно рассуждая о том, как отец встретит их на Кингс-Кросс. Она села у окна и закрыла глаза.

Первый год закончился. Она не стала «камнем». Она не стала «сталью». Она осталась Аделаидой — девочкой, которая научилась прятать в кармане мантии кусочек чужого солнца, пока вокруг сгущается её собственная, фамильная тьма.