Последняя из Лестрейнджей: Искупление

История магии с профессором Бинсом была единственным временем в Хогвартсе, когда замок погружался в состояние коллективного транса.

Призрак-профессор монотонно бубнил даты восстаний гоблинов, и его голос, напоминающий шуршание сухого пергамента, усыплял даже самых стойких.

Аделаида сидела на своем обычном месте - в самом конце класса, у окна, из которого открывался вид на туманное озеро. Она не спала. Её спина оставалась безупречно прямой, а перо в пальцах двигалось с математической точностью, конспектируя ключевые моменты. Для неё этот урок был не каторгой, а возможностью побыть в тишине, которую не нарушали вскрики Пэнси или пафосные речи Драко.

Тишину нарушил скрип отодвигаемого стула. Кто-то бесцеремонно вторгся в её личное пространство, нарушив границу в радиусе метра, которую остальные ученики боялись пересекать.

Ада не повернула головы, но её перо на мгновение замерло, оставив на пергаменте крошечную кляксу.

— Убирайся, Тео, — выдохнула Ада, не отрывая взгляда от пергамента. Кончик её пера дрожал, выписывая «1612 год» так остро, словно она пыталась прорезать стол. — Твоё присутствие здесь оскорбляет саму идею тишины.

— Тишина — это для мертвецов, Ада. А ты, кажется, стремишься возглавить их список, — Нотт откинулся на спинку стула, и тот жалобно хрустнул. — Бинс уже два часа бубнит про восстания, а ты записываешь это с таким видом, будто от чистоты твоего почерка зависит судьба Магической Британии. Тошнит смотреть.

Ада медленно повернула к нему голову. Её ледяные голубые глаза встретились с его насмешливым взглядом. Теодор никогда не участвовал в общих издевательствах Слизерина. Он был одиночкой, хищником другого типа. Его наглость была спокойной, выверенной, а шутки — тупыми ровно настолько, чтобы выводить её из равновесия, не давая повода для открытой дуэли.

— Если ты пришел сюда, чтобы демонстрировать мне уровень своего интеллектуального разложения, то выбрал не ту аудиторию, — отрезала она. — Уходи. Ты мешаешь мне слушать.

— Слушать что? Как Бинс перечисляет имена гоблинов, которые вымерли раньше, чем твоя тетка научилась пользоваться пудрой? — Теодор выудил из сумки яблоко и, к ужасу Ады, громко откусил кусок. — Расслабься, Лестрейндж. Ты так сильно сжимаешь челюсти, что я слышу скрежет твоих зубов даже сквозь этот заупокойный бубнеж.

— Твои манеры, Теодор, оставляют желать лучшего даже для тролля, — Ада снова уткнулась в конспект, стараясь игнорировать его присутствие.

— Зато я не пытаюсь стать лучшей ученицей в классе, где единственный живой человек - это я, — он придвинулся чуть ближе, понизив голос. — Слушай, вся школа гудит про твой фейерверк на поле. Драко в ярости, Дафна требует твоей крови, а ты сидишь здесь и записываешь даты, когда гоблины перестали мыть ноги. Тебе не кажется, что это... немного странно?

— Мне кажется странным, что ты до сих пор считаешь, что твое мнение имеет для меня значение.

— О, оно имеет значение, — Теодор ухмыльнулся, качнувшись на задних ножках стула. — Потому что я единственный в этой комнате, кто не боится, что ты проклянешь его во сне. Ну, и еще потому, что я украл твою чернильницу, пока ты смотрела в окно.

Ада резко глянула на стол. Чернильница исчезла. Она вспыхнула, чувствуя, как лед в её жилах начинает закипать.

— Нотт, верни её немедленно.

— Только если ты перестанешь строить из себя Ледяную Леди и нарисуешь на полях Бинса что-то, кроме рун. Ну же, Ада. У тебя ведь есть воображение? Или Беллатриса выжгла его вместе с чувством юмора? Ой, забыл, она же сидит за решеткой, не должна была успеть.

Эта фраза была на грани. В классе Истории Магии, среди пыли и призрачного бормотания, слова Теодора прозвучали как удар хлыстом. Ада медленно отложила перо. Она посмотрела на него так, как смотрят на приговоренного к казни — без злости, но с абсолютным холодом.

— Моя мать не имеет отношения к тому, что ты — идиот, Теодор, — прошептала она. -— Это твой личный выбор.

Нотт не отвел взгляда. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на серьезность, но оно тут же скрылось за привычной маской наглости.

— Возможно. Но, по крайней мере, я живой и мой словарный запас не ограничивается занудными словами из разных энциклопедий. А ты... ты превращаешь себя в руины. Посмотри на свои руки, Ада. Ты сжимаешь перо так, будто это кинжал. Кого ты хочешь убить? Дафну? Рона Уизли? Или тень в зеркале?

Аделаида замерла. Этот парень, которого она считала пустым и наглым, только что ткнул пальцем в самую болезненную точку её души. Он не издевался над ней, как остальные. Он препарировал её, как лягушку на уроке Травоведения, и это было в тысячу раз хуже.

— Верни чернильницу, — повторила она, и её голос дрогнул.
Теодор вздохнул и поставил флакон на место.

— На, забирай. Твое занудство заразительно, Лестрейндж. Надеюсь, на следующем уроке ты хотя бы разольешь её на мантию Макгонагалл. Это сделало бы мой день.

Он поднялся, закинул сумку на плечо, хотя до конца урока оставалось еще пятнадцать минут, и направился к выходу. Бинс даже не заметил его ухода.

Ада осталась сидеть одна, глядя на свою чернильницу. Руки всё еще дрожали. Она ненавидела Теодора Нотта за его проницательность. Она ненавидела его за то, что он видел её трещины. Но почему-то, когда он ушел, в классе стало еще холоднее, а голос Бинса — еще невыносимее.

После Истории Магии Ада пыталась восстановить свое душевное равновесие. Она шла по коридору к библиотеке, когда её путь преградила группа слизеринцев во главе с Драко.

— Аделаида! — Драко выглядел возбужденным и злым. — Мой отец прислал сову. Он в ярости из-за того, что ты устроила на поле. Отец сказал, что если ты еще раз опозоришь фамилию такими «детскими выходками», он лично приедет в школу.

— И что он сделает, Драко? — Ада остановилась, скрестив руки на груди. -— Отберет у меня десерт? Или заставит тебя учить уроки вместо того, чтобы ныть?

— Ты не понимаешь! — Драко понизил голос. — Нас и так все ненавидят из-за Поттера, а ты даешь им лишний повод тыкать в нас пальцами. Ты — Лестрейндж, ты должна быть символом власти, а не клоуном, подкидывающим бомбочки Уизли!

— Символом власти? — Ада горько усмехнулась. — Посмотри вокруг, кузен. Власть — это не то, когда тебя боятся из-за родителей. Власть — это когда ты сам решаешь, кому... взорвать метлу.

Она прошла мимо него, чувствуя, как её плащ задел его колени. Драко что-то крикнул ей вслед, но она уже не слушала.

Внутри неё росло странное чувство. С одной стороны — ледяной покой подземелий и ожидание семьи. С другой — хаос рыжих близнецов и наглая правда Нотта. Мир, который казался ей черно-белым, стремительно обрастал оттенками серого, и ей это совсем не нравилось.

Вечером, сидя в библиотеке, она снова нащупала в кармане оранжевую обертку. Она не знала, почему не выбросила её. Наверное, потому что в этом замке, полном шепота и страха, это был единственный предмет, который не требовал от неё быть «дочерью Лестрейнджей». Он просто требовал... насвистывать.

— Гляди, Фред, она всё еще жива!

— И даже не превратилась в ледяную глыбу!

Ада вздрогнула. Близнецы Уизли возникли из-за стеллажа с книгами по Древним Рунам так внезапно, будто аппарировали прямо сквозь стены библиотеки.

— Уизли, — выдохнула она, закрывая книгу. — Мадам Пинс вышвырнет вас отсюда раньше, чем вы успеете сказать «навозная бомба».

— О, Пинс нас любит, — подмигнул Фред, усаживаясь на край её стола. — Она просто скрывает это за желанием нас четвертовать.

— Мы слышали, — Джордж наклонился к её лицу, и Ада почувствовала знакомый запах жженой карамели, — что Драко получил «письмо счастья» от папочки. Ты в порядке, Ада? Твое лицо стало еще белее, чем обычно. Хотя казалось бы — куда уж больше.

Ада посмотрела на них. Её губы сжались в тонкую линию.

— Я в полном порядке. И мне не нужны ваши проверки.

— Ну конечно, — Фред ухмыльнулся. — Но мы принесли тебе кое-что. Не бомбу. Не конфету.

Он положил на стол маленькую деревянную фигурку кота. Она была грубо вырезана, но в ней безошибочно узнавался Эреб.

— Джордж вырезал. Он думает, что твоему настоящему коту скучно одному в подземельях, — сказал он.

Ада посмотрела на фигурку. В её груди что-то болезненно сжалось. Это было так глупо. Так просто. Так... не по-слизерински.

— Зачем вы это делаете? — тихо спросила она. — Вы ведь знаете, кто я. Вы знаете, что сделал мой отец. Что сделала моя мать.

Близнецы переглянулись. На их лицах на мгновение исчезло веселое выражение, уступив место чему-то взрослому и серьезному.

— Мы знаем, кто они, Ада, — сказал Джордж. — Но мы пока не знаем, кто ты. И нам очень интересно это выяснить. Даже если для этого придется растопить всю твою свиту снеговиков в ледяном сердце.

Они ушли, оставив её в тишине библиотеки. Аделаида взяла деревянного кота в руки. Он был теплым от прикосновений Фреда.
Она была Лестрейндж. Она была Слизеринкой. Она была дочерью убийц. Но в этот вечер, в окружении старых книг, она впервые подумала, что, возможно... только возможно... она может быть кем-то еще.

Хэллоуин в Хогвартсе был пропитан ароматом запеченной тыквы и предвкушением чего-то зловещего. Для Ады это был не просто праздник сладостей; это был Самайн — время, когда грань между мирами истончается, и тени предков становятся почти осязаемыми. Она чувствовала это кожей. Весь день её преследовало странное покалывание в кончиках пальцев, а палочка из эбенового дерева в кармане мантии казалась неестественно горячей.

Пир в Большом зале был в самом разгаре, когда двери распахнулись и вбежал профессор Квиррелл. Его крик о тролле в подземельях мгновенно превратил торжество в хаос.

— Старосты, ведите свои факультеты в гостиные! — прогремел голос Дамблдора.

Пока слизеринцы слаженно строились, Ада замерла. Все бежали от опасности. Но внутри неё проснулось нечто иное. Это не было безрассудство Гриффиндора, это было холодное, исследовательское любопытство Лестрейнджей. Она хотела увидеть это существо. Она хотела проверить, на что способна её магия против живой, первобытной плоти, а не против тренировочных манекенов.

«Сердцевина из жилы дракона жаждет битвы», — подумала она, чувствуя, как магия пульсирует в ладони. В её голове уже всплывали формулы проклятий, которые она тайно выучила в библиотеке Мэнора — те, что заставляют кровь кипеть или кости размягчаться.

Она начала медленно отступать в тень колонны, планируя скользнуть в боковой коридор, как только толпа создаст достаточно шума. Один поворот, один рывок — и она встретится с монстром лицом к лицу.

Но стоило ей сделать шаг к свободе, как чья-то рука, жесткая и уверенная, мертвой хваткой вцепилась в её локоть.

— Куда это ты собралась, Ледяная Леди? —  раздался над ухом вкрадчивый голос Теодора Нотта.

Ада дернулась, пытаясь высвободиться, но он лишь сильнее сжал пальцы, буквально разворачивая её в сторону лестницы, ведущей вниз.

— Пусти меня, Нотт, — прошипела она, её глаза вспыхнули ледяным пламенем. — Это не твое дело.

— Еще как мое, — Теодор, не обращая внимания на её сопротивление, силой потащил её за собой, встраиваясь в хвост колонны слизеринцев. Его лицо было спокойным, но челюсти были плотно сжаты. — Ты хоть представляешь, какой поднимется шум, если дочь Беллатрисы найдут рядом с троллем, использующую заклинания, от которых у Дамблдора случится сердечный приступ?

— Я просто хотела...

— Посмотреть? — Теодор грубо перебил её, продолжая уводить вглубь коридора. — Показать всем, какая ты отважная и темная? Ада, включи мозги. Если ты сейчас выкинешь какой-нибудь фокус, Слизерин лишится всех очков, которые ты так усердно зарабатывала на Зельеварении. И Люциус получит еще одно письмо, в котором будет сказано, что его племянница — неуправляемая маньячка. Тебе мало проблем?

Они уже спускались по лестнице в подземелья. Холодный воздух привычно коснулся лица, но Ада всё еще чувствовала жар в руке, которой Теодор её держал.

— Ты не имеешь права указывать мне, — выдохнула она, когда они оказались в относительной безопасности нижних этажей.

Теодор наконец отпустил её локоть. Он остановился и посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было страха, только странная, раздраженная забота.

— Имею, если твоя глупость угрожает спокойствию моего факультета, — он поправил мантию и снова надел свою привычную маску наглого безразличия. — Иди в гостиную, Ада. Поиграй со своим котом. Мир подождет, пока ты вырастешь достаточно, чтобы убивать троллей без свидетелей.

Он развернулся и пошел вперед, оставив её стоять в полумраке коридора.

Ада посмотрела на свою руку. На бледной коже остались красные следы от его пальцев. Она была в ярости — на него за его наглость, на себя за то, что позволила себя увести. Но в то же время... глубоко внутри она почувствовала странное облегчение.

Нотт не дал ей совершить ошибку. Не потому, что он был «добрым», а потому, что он видел в ней нечто ценное, что не стоило тратить на глупого тролля в школьном коридоре.

Вечером в гостиной было шумно. Драко в красках расписывал, как он бы расправился с чудовищем, если бы его не «увели». Ада сидела в кресле, поглаживая Эреба, и периодически ловила на себе взгляд Теодора, сидевшего напротив с книгой. Он не улыбался. Он просто наблюдал.

Впервые Аделаида поняла, что в Слизерине её защищают не только стены. И хотя методы Нотта были раздражающими и грубыми, это было гораздо честнее, чем фальшивое сочувствие, которого она так боялась.

Письмо от Нарциссы пришло в тот час, когда небо над Хогвартсом напоминало запекшуюся кровь —тяжелый, багровый закат догорал над Черным озером. Ада вскрыла его в пустом классе Истории Магии. Тяжелый гербовый пергамент пах дорогим табаком Люциуса и сухой лавандой Нарциссы.

«Аделаида,
До нас дошли известия о твоем «триумфе» на поле для полетов. Люциус провел крайне неприятную беседу с мистером Гринграссом. Ты должна уяснить одну истину: твое имя — это не повод для площадных шуток. Это клеймо, которое мы пытаемся превратить в почет. Каждый раз, когда ты позволяешь себе импульсивность, ты не становишься сильнее. Ты лишь подтверждаешь их шепот о том, что безумие твоей матери — это не случайность, а диагноз. Ты также Блэк. В наших жилах течет не только огонь, но и дисциплина. Твои чувства — это зазубрины на твоем доспехе. Вытрави их. Будь безупречна. Будь холодна. Не разочаровывай тех, кто еще готов называть тебя семьей.
С надеждой, тётя Нарцисса».

Ада сложила пергамент, её лицо превратилось в маску из алебастра. В этот вечер она спрятала деревянного кота в самый низ сундука. Она перестала отвечать на колкости Теодора, игнорировала Драко и, что было труднее всего, больше не поднимала взгляда, когда мимо проходили рыжие головы Уизли. Она выключила свет внутри себя, оставив только сухой остаток знаний и идеальную осанку.

Но магия — вещь коварная. Она не терпит, когда её запирают в клетку из самоконтроля

Через месяц Аделаида рухнула. Это случилось прямо на уроке Трансфигурации. Она пыталась превратить крысу в табакерку, вкладывая в заклинание столько контроля и жесткости, что её собственные каналы не выдержали. Мир просто погас, окрасившись в белый цвет.

Она очнулась в Больничном крыле. Запах лекарственных трав и стерильной чистоты. В голове — гулкая пустота, тело кажется чужим и тяжелым. Магическое истощение. Организм просто отказался служить хозяйке, которая запретила себе дышать полной грудью.

За окном была глубокая ночь. Лунный свет пробивался сквозь высокие окна, рисуя на полу длинные тени. Ада хотела приподняться, но почувствовала резкую слабость.

— Ожила, — раздался тихий, хрипловатый голос с соседней койки. — А мы уже начали спорить, превратишься ты в ледяную статую окончательно или всё-таки оставишь нам шанс на прощальную речь.

Ада с трудом повернула голову. На соседней кровати, наполовину скрытые тенями, сидели близнецы Уизли. Фред был с перебинтованной рукой, а у Джорджа на щеке багровел свежий ожог — результат очередного эксперимента, который, очевидно, пошел не по плану.

— Уизли... — её голос был едва слышен, как шелест сухого пергамента. — Что вы здесь делаете? Уходите. Я не хочу... не хочу, чтобы вы видели меня такой.

— Какой «такой», Ада? — Джордж осторожно пересел на край её кровати. Его лицо, обычно освещенное насмешкой, сейчас было пугающе серьезным. — Слабой? Человечной? Прости, но мы уже видели, как ты плачешь за гобеленом. Поздняк метаться.

— Я получила письмо, — выдохнула она, закрывая глаза. Из-под ресниц выкатилась одинокая слеза, которую она не успела поймать. — Тетя права. Я — угроза. Я должна быть идеальной, иначе тень моей матери поглотит меня. Вы не понимаете... ваше имя не вызывает у людей желания перекреститься.

— О, поверь, Ада, наше имя вызывает у людей желание запереть сейфы и спрятать дочерей, — Фред подсел с другой стороны, и его присутствие принесло запах жженой карамели и домашнего тепла. — Знаешь, каково это — быть «одним из Уизли»? Быть пятым и шестым в очереди на внимание? На нас смотрят и видят только старые мантии и надежду, что мы станем такими же скучными старостами, как Перси.

— Нас семь человек, — Джордж заговорил тише, и в его голосе прорезалась неожиданная, острая боль. — И каждый раз, когда мы что-то взрываем, мама кричит, что мы — позор семьи. Что мы не оправдали ожиданий. Что мы «не такие, как братья». Весь мир ждет от нас, что мы будем бедными, но послушными. А мы... мы просто Фред и Джордж. Мы не хотим быть номерами в списке. Мы хотим быть собой, даже если за это приходится платить обожженными бровями.

Ада открыла глаза. Она смотрела на них — двух рыжих парней, которых она привыкла считать пустыми шутниками. Но сейчас, в этой ночной тишине, она увидела в них отражение собственной боли.

— Ваша семья любит вас, —прошептала она. — Моя же семья любит только ту маску, которую я ношу. Если я сорву её... там останется только пустота. И страх.

— Значит, мы заполним эту пустоту хаосом, — Фред накрыл её руку своей ладонью. Его пальцы были мозолистыми и теплыми. — Слышишь, Горная Фиалка? Твоя тетя боится не твоего безумия. Она боится твоей свободы. Потому что если ты станешь свободной, ты перестанешь быть их идеальным инструментом.

— Мы видели, как ты ходила этот месяц, — добавил Джордж, и в его глазах блеснуло сочувствие, которое Ада всегда презирала, но сейчас оно было ей нужно как воздух. — Ты была похожа на заведенную куклу. Еще неделя — и твоя магия просто взорвала бы тебя изнутри. Нельзя вечно тушить пожар льдом. Иногда нужно просто дать ему прогореть.

Ада молчала. Впервые за долгое время она не чувствовала нужды защищаться. В этой стерильной чистоте Больничного крыла, под шепот двух гриффиндорцев, её «алебастровая броня» окончательно осыпалась пеплом.

— Вы... вы невыносимы, — выдохнула она, и на её губах впервые за месяц появилась слабая, настоящая улыбка. — Вы понимаете, что если Слизерин узнает, что я провела ночь, откровенничая с Уизли, мне придется переехать в хижину к Хагриду?

— О, мы подготовим там для тебя лучшие апартаменты из соломки, — подмигнул Джордж.

— И заведем тебе личного огнедышащего дракона, — добавил Фред. — Под цвет твоих ледяных глаз.

В ту ночь Аделаида Лестрейндж поняла: ожидания семьи — это всего лишь эхо в пустом коридоре. А эти двое, пахнущие порохом и смелостью, были реальностью. Настоящей, болезненной и живой.

Когда через два дня Аду выписали, первым, кого она встретила в коридоре, был Теодор Нотт. Он стоял, прислонившись к доспехам, и его вид выражал крайнюю степень скуки, за которой скрывалось нечто гораздо более острое.

— Жива, — констатировал он, не меняя позы. — Я уж думал, Помфри решила сдать тебя в музей как образец чистопородного истощения.

— Твои надежды не оправдались, Теодор, — Ада прошла мимо, но он оттолкнулся от стены и пошел рядом, его шаги были бесшумными.

— Слышал, у тебя были «гости» в Больничном крыле, — в его голосе прорезалась сталь. — Рыжие гости. Ада, ты понимаешь, как это выглядит? Слизерин — это не благотворительная организация для присмотра за Уизли. Если ты решила сменить сторону, делай это не так позорно.

Ада остановилась и резко повернулась к нему. Её глаза сверкнули тем самым пламенем, которое она больше не пыталась гасить.

— Мои контакты — это мое личное дело, Нотт. И если ты решил, что можешь читать мне мораль после того, как сам издеваешься над всеми подряд ради забавы, то ты ошибаешься. Ты не защищаешь факультет. Ты просто боишься, что кто-то увидит, как ты сам одинок в своей «наглости».

Теодор замер. Его лицо на мгновение стало непроницаемым, как камень.

— Одиночество — это цена силы, Лестрейндж, — тихо произнес он. — А то, что делаешь ты — это слабость. Ты ищешь тепла там, где тебя в итоге сожгут. И когда это случится, не приходи ко мне.

— Я никогда не приходила к тебе за помощью, Теодор, — отрезала она. — И не приду.

Они разошлись в разные стороны, как два встречных ветра.

Неприязнь между ними стала почти физически ощутимой, но Ада чувствовала странную легкость. Она больше не была одна. И пусть её «союзники» были самыми неподходящими людьми в замке, она знала: этой зимой лед Хогвартса точно не выдержит её тепла.