Глава 2. Тень в зеркале
В девять лет мир Аделаиды Лестрейндж начал терять свои золотистые оттенки, которыми его так старательно раскрашивала Нарцисса. Малфой-Мэнор оставался всё таким же величественным, но теперь Ада видела не красоту лепнины, а то, как густо на ней оседает пыль секретов.
Она начала замечать это на редких визитах в Косой переулок. Когда они с тетей заходили в «Мантии на все случаи жизни», разговоры стихали. Взрослые волшебники, завидев маленькую девочку с идеально прямой спиной и характерным разрезом светлых глаз, инстинктивно прижимали к себе своих детей. Они не видели в ней ребенка. Они видели в ней эмбрион того ужаса, который разрушил их жизни десять лет назад.
Эти взгляды жгли сильнее проклятий. Вернувшись в Мэнор, Ада всё чаще запиралась в библиотеке. Книги не судили. Книги не шептались за спиной.
— Тетя Цисси, — позвала Ада однажды утром, сидя перед туалетным столиком в спальне Нарциссы.
Нарцисса, чьи руки были всегда теплыми и пахли розовой водой, мягко расчесывала густые, непокорные кудри племянницы.
— Да, любовь моя?
— Сделай мне тугие косы. Пожалуйста. И убери их в сетку, — голос Ады был тихим, но в нем слышалась сталь. — Я не хочу, чтобы волосы падали на лицо. Я не хочу, чтобы они выглядели... дико.
Нарцисса замерла с гребнем в руках. Она видела в зеркале, как Ада внимательно изучает свое отражение. Девочка пыталась усмирить природу своих волос, потому что знала: у той женщины, на редких снимках в газетах, волосы всегда были похожи на воронье гнездо, запутавшееся в безумии. Ада хотела быть гладкой. Стерильной. Безопасной.
— Как пожелаешь, Ада, — вздохнула Нарцисса, и в её глазах промелькнула такая острая жалость, что Аде захотелось закричать.
Неделю спустя, когда Мэнор погрузился в послеполуденную дрему, Аделаида искала атлас созвездий в кабинете тети. Нарцисса ушла в сад, и в комнате царил уютный полумрак.
На секретере лежала старая шкатулка из темного дерева, инкрустированная перламутром. Ада знала, что лазить по чужим вещам — это дурной тон, но любопытство, подпитываемое годами недомолвок, было сильнее воспитания.
Внутри не было драгоценностей. Там лежали пачки старых писем, перевязанных выцветшей лентой, и одна единственная колдография.
Ада взяла её дрожащими пальцами.
На снимке была молодая женщина. На ней было строгое платье, подчеркивающее тонкую талию, а волосы — те самые черные кудри — были аккуратно уложены. Она еще не была той изможденной узницей с ввалившимися глазами. Она была прекрасна. Она улыбалась — не безумно, а мягко и гордо.
Женщина на фото смотрела прямо в камеру, но её взгляд был обращен к двум девушкам рядом. В этом взгляде была любовь. Первобытная, собственническая, но неоспоримая любовь.
— Она... она смотрела на своих сестёр так? — прошептала Ада.
— Она любила нас всех по-своему, Аделаида. Так, как умеют любить только Блэки. Сжигая всё вокруг.
Ада вскрикнула и едва не выронила снимок. В дверях стояла Нарцисса. Она выглядела постаревшей на десять лет, хотя на её лице не дрогнул ни один мускул.
— Тетя... я не хотела... — Ада попятилась, прижимая фото к груди.
Нарцисса подошла ближе и села в кресло, жестом приглашая племянницу сесть рядом. Она долго молчала, глядя на то, как солнечный зайчик прыгает по обложкам книг.
— Ты должна знать правду, — наконец произнесла она. — Не ту, что пишут в «Пророке», и не ту, что шепчут трусы. Твоя мать, Беллатриса... она была самой яркой звездой нашего рода. Самой талантливой, самой страстной. Но в какой-то момент эта страсть превратилась в пожар.
— Почему она не забрала меня? Почему она выбрала Его, а не меня? — в голосе Ады впервые за долгое время прорезались слезы брошенного ребенка.
Нарцисса протянула руку и накрыла ладонь Ады своей.
— Потому что Беллатриса не знала меры. Она верила, что создаёт мир, в котором ты будешь королевой. Она думала, что её преданность Темному Лорду — это залог твоего величия. Она ошибалась, Ада. Она променяла реальность на фанатичную иллюзию. Когда её забирали в Азкабан, она не плакала. Она смеялась в лицо судьям, потому что была уверена, что это временно. Она не думала о том, что оставляет тебя одну. Она думала, что совершает подвиг ради твоего будущего.
Ада посмотрела на фото. Улыбающаяся Беллатриса казалась призраком из параллельной вселенной.
— Она чудовище, тетя Цисси? — спросила девочка, заглядывая в глаза Нарциссе.
Нарцисса помедлила. Ложь была бы милосердием, но Ада была слишком умна для милосердия.
— Она совершила ужасные вещи, — тихо ответила Нарцисса. — Она причинила столько боли, что её хватило бы на десять жизней. Но для меня она всегда останется сестрой, которая когда-то заплетала мне косы. А для тебя... она должна стать предупреждением. Твоя кровь — это дар, Ада. Но если ты позволишь ненависти или фанатизму вести тебя, ты сгоришь так же, как она.
Ада медленно положила колдографию обратно в шкатулку. В этот момент внутри неё что-то окончательно захлопнулось. Она поняла, что у неё нет матери. Есть только тень в зеркале, с которой ей придется бороться каждый день своей жизни.
— Я не буду на неё похожа, — твердо сказала Аделаида. — Я вырежу из себя всё, что напоминает о ней.
Нарцисса печально улыбнулась, поправляя выбившуюся прядку на лбу племянницы. Она знала то, чего Ада еще не понимала: от себя не убежишь. Можно сменить прическу, можно выучить все книги мира, но когда придет время, кровь заговорит. И вопрос будет лишь в том, что именно она скажет.
Лето в Уилтшире выдалось удушливым. Даже мощные чары, наложенные на Малфой-Мэнор, с трудом сдерживали тяжелый, пропитанный грозой воздух. Для Аделаиды это время года всегда было испытанием: она не любила яркое солнце, предпочитая ему полумрак библиотечных залов.
Её одиннадцатый день рождения прошел еще в феврале — тихо, чинно, с подарками из тончайшего фарфора и редкими книгами. Тогда ей казалось, что до Хогвартса еще целая вечность. Но вот наступил конец июля, и ожидание стало почти физически осязаемым.
В то утро Ада спустилась к завтраку в темно-синем шелковом платье. Она села на свое место, поправив идеально уложенные волосы. Нарцисса настояла на том, чтобы сегодня они были собраны в сложную прическу, открывающую лицо.
— Ты выглядишь чудесно, Ада, — мягко сказала Нарцисса, разливая чай.
Девочка подняла голову, и на свету её глаза вспыхнули пугающей синевой. Это были глаза Родольфуса Лестрейнджа — не карие, как у Беллатрисы, полные безумного огня, а прозрачные, как арктический лед, в которых застыла вековая мерзлота. В сочетании с угольно-черными волосами этот взгляд делал её похожей на призрака или на очень дорогую и очень опасную куклу.
В открытое окно влетела сова, уронив на скатерть два конверта из тяжелого пергамента. На каждом — герб Хогвартса и изумрудные чернила.
Драко, чей завтрак обычно состоял из капризов, в этот раз подпрыгнул на месте. Он схватил письмо, адресованное ему, и начал вскрывать его так неистово, будто внутри был спрятан золотой снитч.
— Наконец-то! — вскрикнул он, его лицо расплылось в самодовольной улыбке. — Отец, я же говорил, что они не посмеют затянуть с письмом. Я буду лучшим ловцом на факультете, вот увидишь!
Ада медленно протянула руку к своему конверту. На тяжелой желтоватой бумаге значилось: «Мисс А. Лестрейндж, Малфой-мэнор, гостевое крыло». Слово «гостевое» кольнуло её, напомнив, что, несмотря на всю любовь Нарциссы, этот дом никогда не принадлежал ей по праву крови.
Она вскрыла письмо. Пробежала глазами по списку учебников. Внутри неё, в самой глубине, где она обычно прятала все чувства, вспыхнуло пламя. Это было величие — осознание того, что теперь она официально принадлежит к миру магии. И это был страх — она знала, что в Хогвартсе её имя будет звучать как проклятие.
— Ты бледная, Ада, — заметил Люциус, откладывая «Ежедневный пророк». — Надеюсь, ты не собираешься падать в обморок при виде списка книг?
— Ни в коем случае, дядя Люциус, — она подняла на него свои ледяные глаза. — Я просто размышляю о том, что стандартная программа «Истории магии» кажется мне... излишне упрощенной.
— Ты ведь не собираешься таскать за мной свои учебники, кузина? — съязвил Драко. — В Хогвартсе полно грязнокровок, тебе придется привыкнуть, что там не будут кланяться каждому твоему шагу.
Ада медленно подняла на него взгляд. В её глазах отразилось такое ледяное презрение, что Драко невольно осекся.
— Если ты будешь летать так же быстро, как работает твой язык, Драко, ты не долетишь даже до колец, — спокойно ответила она. — И не беспокойся о моих учебниках. Беспокойся о том, чтобы твой уровень знаний не заставил дядю краснеть на каждом собрании Попечительского совета.
— Хватит, — холодно прервал их Люциус, но в уголках его губ промелькнуло одобрение. Ада умела жалить без крика, и это ему нравилось. — Мы отправимся в Косую Аллею немедленно. Семья Лестрейндж и Малфой всегда славилась своим снаряжением. Ты не должна уступать ни в чем.
Косая Аллея гудела. Непривычная лентяя жара плавила брусчатку, а толпа школьников превращала улицу в бурлящий котел. Малфои шли клином: Люциус впереди, постукивая тростью, Нарцисса, придерживающая юбки, и дети.
Когда они вошли в «Магический зверинец», Аду обдал запах сена, мокрой шерсти и старых клеток. Драко тут же прилип к витрине с совами, требуя самую быструю и белоснежную. Люциус уже подзывал продавца, чтобы оформить покупку, но Аделаида ушла вглубь лавки, туда, где было темнее всего.
В самом дальнем углу, под лестницей, стояла клетка из закаленного железа. В ней, свернувшись черным клубком, сидел котенок мейн-куна. Он был огромен для своего возраста: мощные лапы, кисточки на ушах, похожие на рысьи, и шерсть цвета безлунной ночи.
Вокруг клетки валялись ошметки перьев и перевернутая миска. Котенок не спал. Он сидел вполоборота, и когда Ада подошла, он издал низкое, вибрирующее шипение. Это был не испуганный звук — это была угроза хищника, который не намерен сдаваться.
— О, мисс, не советую, — торговец подбежал к ней, вытирая руки о грязный фартук. — Этот зверь — сущий дьявол. Привезли из Албании, он загрыз двух сов в дороге и расцарапал лицо моему помощнику. Мы собираемся вернуть его заводчику, он не поддается дрессировке.
Аделаида проигнорировала его. Она подошла вплотную к клетке. Котенок поднял голову. Его глаза были странного ледяного оттенка.
Ада протянула руку и, прежде чем торговец успел вскрикнуть, просунула палец сквозь прутья. Люциус, заметив это, брезгливо поморщился.
— Дикий какой-то... Аделаида, посмотри на ту полярную сову. Она выглядит достойно. Зачем тебе этот... оборванец? Он выглядит так, будто собирается выцарапать глаза любому, кто к нему прикоснется.
Кот замер. Его когти, выпущенные на миллиметр, коснулись кожи Ады, но не проткнули её. Он принюхался. В этой маленькой девочке он почувствовал не запах страха, а ту же холодную, незыблемую тьму, что жила в его лесах. Он перестал шипеть и коснулся лбом её пальца.
В этот момент Ада ощутила странный толчок магии. Как будто два осколка одного зеркала наконец сошлись.
— Его зовут Эреб, — произнесла Ада, не оборачиваясь. Это имя бога вечного мрака идеально подходило этому существу.
— Аделаида, это не обсуждается, — начал Люциус своим самым властным тоном.
Но девочка обернулась. Её лицо преобразилось. В этот момент она не была «милой Адой», она была дочерью Беллатрисы. В её позе появилось нечто хищное, а взгляд стал таким тяжелым, что даже Люциус на секунду замолчал.
— Я забираю его, дядя, — сказала она. Это не была просьба. Это был приказ. — Мне не нужна сова, чтобы отправлять письма. Мне нужен тот, кто будет понимать мою тишину.
Люциус сузил глаза, но Нарцисса мягко положила руку ему на предплечье.
— Пусть берет, Люциус. Они... подходят друг другу.
Последним пунктом была лавка Олливандера. Пыльное помещение встретило их запахом старого дерева и магии. Мастер Олливандер вышел из глубины стеллажей, щурясь на гостей.
— Мистер Малфой... Добро пожаловать... — пробормотал он, а затем его взгляд упал на Аду. Он замер. — О... мисс Лестрейндж. Я помню палочки ваших родителей. Грецкий орех и сердечная жила дракона... жесткая... беспощадная.
Он начал предлагать ей варианты. Дуб, вишня, ива... Но палочки либо взрывали вазы, либо просто оставались мертвыми в её руках. Олливандер становился всё более задумчивым. Наконец он ушел в самый дальний угол и вынес продолговатый футляр, покрытый слоем многолетней пыли.
— Попробуйте эту. Эбеновое дерево. Сердцевина — сердечная жила дракона. Двенадцать дюймов. Очень изящная, но невероятно требовательная.
Ада взяла палочку. Она была черной, как уголь, идеально гладкой, с изысканной резьбой в виде переплетенных шипов у основания. Стоило её пальцам сомкнуться на рукояти, как по комнате пронесся ледяной вихрь. Эреб, сидевший у её ног, довольно заурчал, а из кончика палочки вырвалось серебристое свечение, напоминающее свет далеких, холодных звезд.
— Удивительно... — прошептал Олливандер. — Эбеновое дерево лучше всего подходит тем, кто не боится быть самим собой. Тем, кто твердо стоит на своем, несмотря на внешнее давление. Это палочка защитника, мисс Лестрейндж. Но и палочка того, чьи удары всегда смертельны.
Ада сжала рукоять. Она чувствовала мощь, скрытую в этом куске черного дерева. Это было её первое личное оружие.
Выходя из лавки с Эребом, который теперь спокойно сидел у неё на плече, впившись когтями в дорогую ткань мантии, Аделаида Лестрейндж впервые почувствовала, что она готова. Хогвартс не знал, что за его порог скоро ступит не просто «дочь пожирателей», а ведьма, которая сама выбирает свою тень.
Утро первого сентября встретило Лондон проливным дождем, но платформа 9¾ была залита иным светом — магическим, суетливым и тревожным. Аделаида стояла у вагона, утопая в клубах белого пара. На плече её, словно живое изваяние из черного янтаря, неподвижно сидел Эреб.
Люциус, отстраненный и величественный, отдавал последние указания Драко, который то и дело поправлял воротник мантии, озираясь по сторонам в поисках внимания. Но всё внимание платформы, вопреки его желаниям, было приковано не к нему.
— Посмотри... это она?
— Дочь Беллатрисы. Те же волосы.
— И глаза... боги, они как у него. Как у Родольфуса перед тем, как его увели.
Шепот катился по платформе ядовитой волной. Ада слышала каждое слово. Она выпрямила спину так сильно, что это причиняло боль, и застыла, устремив свой ледяной взгляд в пространство. Она не была напугана — она была в ярости от того, что эти люди смеют судить её, не зная даже её имени.
— Аделаида, — тихий голос Нарциссы заставил её вздрогнуть.
Тетя подошла ближе, игнорируя взгляды толпы. Она протянула руки и мягко взяла лицо племянницы в свои ладони. Для всех Нарцисса Малфой была холодной мраморной статуей, но сейчас Ада видела, как в уголках её глаз блестит влага.
— Помни, чему я тебя учила, — прошептала Нарцисса, и её голос дрогнул. — Ты — Лестрейндж. Ты выше их страхов. Пиши мне каждую неделю. Обо всём. О лекциях, о еде... о своих снах.
Ада почувствовала, как её собственная ледяная броня дает трещину. Нарцисса была единственным человеком, который видел в ней не наследницу монстров, а маленькую девочку, любящую чай со смородиной. Ада на мгновение прижалась лбом к плечу тети, вдыхая знакомый аромат роз.
— Я буду скучать, тетя Цисси, — едва слышно ответила она.
— Иди, — Нарцисса легонько подтолкнула её к вагону. — И не позволяй им увидеть твои сомнения.
Купе, в которое её затащил Драко, напоминало камеру пыток для интеллекта. Крэбб и Гойл, похожие на двух неповоротливых троллей, уже вовсю уничтожали запас сладостей, заваливая сиденья обертками. Драко же, развалившись в центре, вещал о том, как он поставит на место всех «неправильных» волшебников.
— ...и мой отец сказал, что если в этом году в Хогвартс снова наберут всякий сброд, он лично потребует проверки Попечительского совета, — Драко самодовольно хмыкнул. — Представляете, если нам придется сидеть в одном зале с какими-нибудь грязнокровками вроде тех, что ошиваются в Косом переулке? От них же несет за милю!
Крэбб и Гойл разразились дебильным хохотом, извергая крошки шоколадных лягушек.
— Ада, ты чего молчишь? — Драко пихнул её в плечо. — Твоя мать бы их всех на месте прокляла, верно?
Аделаида, до этого момента сверлившая взглядом каплю дождя на стекле, медленно повернулась. Эреб на её коленях выпустил когти, чувствуя её состояние.
— Знаешь, Драко, — начала она голосом, от которого в купе будто упала температура, — от твоего скудоумия несет гораздо сильнее, чем от любого маглорожденного. Если ты думаешь, что твоя фамилия заменит тебе отсутствие мозгов на экзамене по Трансфигурации, то спешу тебя расстроить: Макгонагалл не Люциус, она не будет вытирать тебе нос.
Она встала, резким движением подхватив Эреба.
— Ты куда? — опешил Драко.
— Искать место, где уровень IQ в воздухе превышает комнатную температуру, — бросила она, выходя и с грохотом задвигая дверь.
Она шла по коридору поезда, чувствуя, как внутри всё клокочет. Глупость кузена и его свиты была невыносима. Ей нужно было одиночество, тишина и запах книг, а не вонь дешевого шоколада и расистские шутки.
Она открыла дверь в одно из последних купе, надеясь, что оно пустое. Но нет.
У окна, закинув ноги на сиденье, сидел Теодор Нотт. Он вертел в руках то самое перо, которое она видела три года назад в библиотеке. Увидев Аду, он не вскочил и не поклонился. Он просто приподнял бровь.
— О, Ваше Смиренное Величество, — протянул он с той же наглой ухмылкой, которая так бесила её в детстве. — Неужели в «золотом вагоне» кончились места для принцесс? Или Драко наконец-то научился говорить, и ты не выдержала шока?
Ада стиснула зубы, проходя внутрь и садясь напротив него.
— Замолчи, Нотт. Просто замолчи.
— Какая гостеприимность, — Теодор усмехнулся, убирая ноги, чтобы дать ей место. — Слушай, если ты пришла сюда, чтобы читать мне лекции о правильной осанке, то дверь там. А если тебе просто нужно убежище от драгоценного кузена, то плата — один смородиновый леденец. У тебя же они всегда с собой, я прав?
Ада посмотрела на него. Он был всё таким же: наглым, несносным и совершенно не впечатленным её фамилией. Но, как ни странно, его колючий юмор был... честным. От него не веяло той тупой жестокостью, которой так гордился Драко. С Теодором она хотя бы не чувствовала, что деградирует с каждой секундой.
— У меня нет леденцов, — отрезала она, доставая из сумки «Историю древних рун». — Но у меня есть очень сильное желание проклясть любого, кто произнесет еще хоть слово в ближайший час.
— Понял, — Теодор шутливо поднял руки, сдаваясь. — Час тишины для леди Лестрейндж. Хотя, должен признать, этот кот у тебя на плече выглядит так, будто он сам готов применить Аваду. Мы с ним определенно поладим.
Ада не ответила, но уголок её губ дрогнул. Совсем немного. Она открыла книгу, и впервые за всё утро пожар в её душе начал утихать. Тишина в купе с Теодором была странной — она не была пустой, как в Мэноре. Она была наэлектризованной, живой и, как ни странно, безопасной.
Дверь резко откатилась в сторону, и внутрь буквально ввалились двое рыжих парней. Они были старше, выше и, казалось, состояли целиком из веснушек и неуемной энергии.
— ...я тебе говорю, Джордж, если мы подсыплем это в кубок Филча, он будет светиться в темноте неделю! — хохотал один из них.
— Или у него вырастут уши как у флоббер-червя, Фред! О... — второй рыжий замер, заметив обитателей купе.
Они мельком скользнули взглядами по Теодору и Аде. Для них это были просто очередные «первогодки-слизеринцы», скучные и чопорные. Близнецы Уизли не задерживали взгляд на деталях — они искали аудиторию, а не ледяных принцесс. С коротким «Ошиблись адресом, мелкотня!» они захлопнули дверь и скрылись, оставив после себя запах пороха и жженого сахара.
Аделаида проводила их взглядом, полным глубочайшего неодобрения.
— Шумные, неопрятные и, судя по всему, абсолютно лишенные чувства самосохранения, — процедила она, возвращаясь к книге. — Типичные гриффиндорцы. Надеюсь, их отчислят раньше, чем они взорвут половину школы.
Теодор лишь хмыкнул, глядя в окно. Никто еще не знал, что эти «типичные гриффиндорцы» станут единственным глотком свежего воздуха для Ады в годы войны.
Перрон Хогсмида встретил их сыростью и гулким голосом великана.
— Первокурсники! Все ко мне! — гремел Хагрид.
Ада и Теодор разделились в толпе. Она старалась держаться в тени, но её высокая фигура и Эреб, восседающий на плече, привлекали внимание. В лодке она сидела неподвижно, глядя, как из тумана вырастает Хогвартс. Замок был прекрасен, но Ада чувствовала: это не просто школа, это крепость, где ей придется держать оборону каждый день.
Когда они поднялись по ступеням и остановились перед дверями Большого зала, Драко решил, что настал его звездный час. Он выступил вперед, преграждая путь черноволосому мальчику в очках.
— Так значит это правда, что говорили в поезде. Гарри Поттер приехал в Хогвартс. — голос Драко так и сочился ядом. Он мельком взглянул на рыжего мальчика рядом с Гарри. — Это Крэбб и Гойл, я Малфой, Драко Малфой. Тебя имя расмешило? Не буду спрашивать как тебя зовут. Рыжий, в обносках своих братьев, должно быть ты — Уизли. Ты скоро поймешь, что семьи волшебников не одинаковы, Поттер. Ты же не заведешь себе неправильных друзей? Я тебе подскажу.
— Драко, — голос Аделаиды прозвучал негромко, но в нем была такая вибрация, что Малфой осекся на полуслове.
Она подошла ближе, встав между кузеном и Гарри. Её ледяные голубые глаза смотрели на Драко с полным безразличием.
— Твои попытки казаться значимым выглядят жалко, когда ты нападаешь на тех, кто тебе даже не ответил. Хочешь быть лидером — учись манерам. А сейчас закрой рот и не позорь дядю Люциуса еще больше.
Драко вспыхнул, его лицо пошло пятнами от гнева.
— Ты защищаешь их? Предателей крови и...
— Я защищаю тишину, которая мне дорога, — отрезала Ада. — Отойди.
Гарри Поттер посмотрел на неё с удивлением, а Рон Уизли — с опаской. Они видели перед собой красивую, но пугающе холодную девочку. Она не улыбнулась им. Она просто прошла мимо, не оглядываясь.
Церемония Распределения была пыткой. Когда Макгонагалл развернула свиток, в зале повисла тяжелая тишина.
— Аделаида Лестрейндж!
Зал затаил дыхание. Ада чувствовала, как сотни глаз впиваются в неё. Она слышала шепотки: «Дочь Беллатрисы», «Смотрите, она похожа на Родольфуса», «Та самая, чьи родители замучили Лонгботтомов». Её взгляд невольно упал на мальчика с круглым лицом за столом Гриффиндора. Невилл Лонгботтом сжался, его руки дрожали. Аде на мгновение стало не по себе — не от вины, которую она не совершала, а от тяжести наследства, которое ей навязали.
Она величественно прошла к табурету, расправив плечи. Стоило Шляпе коснуться её головы, как в сознании раздался хриплый голос:
«О... какая редкая чистота разума. И какой глубокий колодец ярости. Ты умна, дитя, Когтевран бы гордился тобой. Но в тебе живет гордость, которая не терпит вторых ролей. Ты хочешь доказать, что ты — это не они... Но для этого тебе нужна сила. А силу ты найдешь только там...»
— СЛИЗЕРИН! — выкрикнула Шляпа.
Стол Слизерина взорвался аплодисментами. Ада сняла шляпу и с легкой, едва заметной улыбкой — скорее торжествующей, чем радостной — направилась к своему факультету. Она видела, как Теодор Нотт, уже сидевший там, едва заметно кивнул ей.
Она села с краю, стараясь не слушать шепотки за спиной. Эреб у её ног издал предупреждающее рычание, когда кто-то из старшекурсников попытался подойти ближе.
«Я здесь не для того, чтобы заводить друзей, — думала Ада, глядя на золотые кубки. — Я здесь для того, чтобы выжить и стать сильнее, чем та тень, что преследует меня».