Последняя из Лестрейнджей: Искупление

Ноябрь 1981 года выдался аномально холодным. Над поместьем Лестрейнджей висел густой туман, который, казалось, впитывал в себя крики и звуки борьбы.

В ту ночь в поместье Лестрейнджей воздух был наэлектризован так сильно, что волосы на затылке вставали дыбом. Это был запах конца. Тёмный Лорд пал, и вместе с ним рушился мир, который Родольфус и Беллатриса строили на костях и крови.

Годовалая Аделаида не спала. Она лежала в своей колыбели, закутанная в тончайшее кружево, которое казалось слишком белым для этой пропитанной тьмой комнаты. Над ней кружили заколдованные фигурки воронов — подарок отца, которые не пели, а издавали глухое, зловещее карканье.

Дверь распахнулась от удара ноги. Беллатриса ввалилась в комнату, тяжело дыша. Её лицо было неузнаваемым: кожа казалась серой от пепла, а глаза, обычно пылающие фанатизмом, теперь метались из стороны в сторону, как у загнанного зверя. Она не бросилась к дочери. Она бросилась к секретеру, вырывая ящики с корнем.

— Где он?! Где медальон?! — взвизгнула она, смахивая на пол драгоценные статуэтки.

— Белла, оставь это! — Родольфус появился в дверях, зажимая рану на боку. Кровь просачивалась сквозь его пальцы, капая на дорогой ковер. — Мракоборцы уже на границе поместья. Щиты долго не продержатся. Нам нужно уходить!

Беллатриса наконец повернулась к колыбели. На мгновение она замерла. В её взгляде, направленном на маленькую Аду, не было того, что называют «материнским теплом». В нем было разочарование. Она видела в ребенке не плоть от плоти своей, а незаконченный проект. Ада была зачата как дар Темному Лорду, как символ их вечного служения. А теперь Лорда не было.

— Она слишком похожа на меня, — прошипела Беллатриса, подходя к колыбели.

Она протянула руку и коснулась щеки дочери длинным, острым ногтем. Ада не вскрикнула. Она смотрела на мать с тем самым ледяным спокойствием, которое через шестнадцать лет станет её главным оружием.

— Оставь её, Родольфус. Если нас схватят, она станет их заложницей. Если нет — она найдет нас сама, когда придет время. Кровь Лестрейнджей не нуждается в колыбельных.

— Ты бросаешь её? — Родольфус на мгновение замешкался, глядя на дочь, в чьих глазах отражалось пламя догорающих свечей.

— Я оставляю её вечности, — отрезала Беллатриса, отворачиваясь. В её голосе не было ни капли сомнения. Только холодная, звенящая пустота. — Идем! У нас есть еще одна цель. Лонгботтомы... Они ответят за Него.

Они исчезли в вихре аппарации за секунду до того, как входная дверь внизу разлетелась в щепки. Маленькая Аделаида осталась одна. Тишину дома нарушало только монотонное карканье механических воронов над её головой.

Замок Лестрейнджей умирал. Магия, веками питавшая эти стены, теперь исходила горьким дымом, задыхаясь под натиском министерских заклятий. Когда Люциус Малфой переступил порог поместья, его встретила тишина, которая была страшнее любого крика. Мракоборцы уже ушли, оставив за собой лишь опечатанные двери и запах гари.

Люциус шел по коридору, стараясь не смотреть на разбитые портреты. Он нашел детскую на самом верхнем этаже, в башне, куда почти не проникал свет.
Дверь была приоткрыта. Внутри царил холод. Единственным звуком в комнате было мерное, механическое «клац-клац» — это заколдованные вороны над колыбелью продолжали свой бесконечный, траурный танец.
Аделаида сидела среди белых кружев и скомканных шелковых простыней. Её крошечные ладони были сжаты в кулачки, а на бледном лице не было ни следа слез. Годовалый ребенок смотрел на Люциуса с пугающим, почти осознанным вниманием. В её глазах — голубых, как лед, — отражался блеск его серебряного набалдашника в виде змеи.

— Значит, они всё-таки оставили тебя, — тихо произнес Люциус. В его голосе скользнуло нечто, похожее на уважение. Или на страх перед тем, кем эта девочка может стать.

Он ожидал увидеть маленькую копию Беллы — нечто неуправляемое, кричащее. Но девочка лишь склонила голову набок, изучая его. В ней чувствовалась порода, которая не исчезала даже в окружении руин.

Люциус осторожно, словно касаясь опасного артефакта, взял её на руки. Ада не вскрикнула. Вместо этого она крепко схватила его за палец своими маленькими, холодными пальцами. Этот жест, такой по-детски доверчивый и одновременно властный, заставил Люциуса вздрогнуть. В этот момент он понял: она не просто племянница. Она — шанс. Шанс очистить имя, которое её родители втоптали в грязь, и превратить его в инструмент власти.

Он принес её в Мэнор в глубокой полночи. Нарцисса ждала в холле, кутаясь в кашемировую шаль. Когда муж вошел, она не спросила ни о чем — она просто смотрела на сверток в его руках.

— Белла... Родольфус... Это правда? Азкабан? — выдохнула она.

— Пожизненно, — коротко бросил Люциус, проходя в гостиную. — Они безумны, Нарцисса. Они пытали Лонгботтомов, пока те не лишились рассудка. Теперь они гниют в камерах, а эта девочка — всё, что осталось от их рода.

Нарцисса взяла Аду из его рук. Девочка тут же уткнулась лицом в ее грудь, и Нарцисса почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Она всегда мечтала о дочери. Но, глядя на маленькую Лестрейндж, она понимала: это не просто ребенок. Это живое напоминание о том безумии, которое едва не поглотило и их самих.

— Мы не можем отдать её Министерству, — прошептала Нарцисса, прижимая девочку к себе. — Они сломают её. Будут смотреть на неё и видеть Беллу.

— Мы воспитаем её сами, — Люциус подошел к камину, глядя на огонь. — Она будет носить фамилию Лестрейндж, но её дух будет принадлежать нашему дому. Она получит всё самое лучшее. Мы сделаем из неё принцессу, Нарцисса. Но помни: в её жилах течет яд. И наша задача — научить её управлять этим ядом, пока он не отравил нас всех.

Маленькая Аделаида, согретая теплом новой матери, наконец закрыла глаза. В ту ночь она впервые пыталась заснуть не под карканье воронов, а под тихий шепот Нарциссы, которая обещала ей, что больше никто и никогда её не бросит.

Это было первой ложью в её новой жизни.

Нарцисса понесла её наверх, мимо спящего Драко, в комнату, которую домовики подготовили всего за час. Там пахло лавандой и свежим воском.

Когда миссис Малфой укладывала Аду в новую колыбель — из белого дерева с серебряной резьбой, — она заметила на крошечном запястье девочки тонкую царапину. Видимо, Беллатриса задела её своим кинжалом, когда в спешке покидала дом. Тонкая красная линия на алебастровой коже выглядела как клеймо.

— Мы сотрем это, — пообещала Нарцисса, укрывая племянницу пуховым одеялом. — Мы сотрем из твоей памяти всё, кроме нашего имени.

Но Аделаида не спала. Она смотрела на незнакомый потолок, украшенный лепниной в виде роз, и в её зрачках всё еще кружили черные тени воронов. Она не плакала по матери, которая её не любила. Она просто начала ждать.

Прошло шесть лет. Малфой-мэнор стал для Аделаиды безупречным миром, где за каждым «пожалуйста» следовало «будьте добры», а за каждой улыбкой скрывался расчет.

Нарцисса и Люциус действительно баловали её больше, чем Драко. Драко был наследником, на которого давили ожиданиями. Ада же была их драгоценной племянницей, их «искуплением». Нарцисса заказывала ей платья, которые стоили больше, чем годовое содержание некоторых чистокровных семей, и лично обучала её играть на виолончели.

— Ты должна двигаться так, будто под тобой не пол, а гладь воды, Аделаида, — говорила Нарцисса, наблюдая за тем, как шестилетняя девочка идет по бальной зале. — Твой взгляд должен быть прямым, но непроницаемым. Помни: никто не должен знать, о чем ты думаешь.

Ада кивала, послушно выпрямляя спину. Она была идеальной ученицей. Но внутри неё жила тишина, которую не могли заполнить ни наряды, ни похвала дяди Люциуса.

Однажды, во время одного из приемов, когда ей было семь, она спряталась в библиотеке. Ей надоели фальшивые комплименты дам и хвастовство Драко. Она залезла в самое дальнее кресло с книгой, которую стащила из кабинета Люциуса.

Именно там она впервые увидела его.

— Ты же понимаешь, что если будешь так сильно хмуриться, у тебя к десяти годам морщины будут глубже, чем у портрета твоей прабабки в холле?

Голос раздался совсем рядом. Ада вздрогнула — редкое явление для неё — и резко захлопнула книгу. Тяжелый том издал звук, похожий на выстрел.

Перед ней стоял мальчик. На нем был безупречный черный камзол, но воротник был слегка расстегнут, а в волосах торчала какая-то пушинка. Он не стоял по стойке «смирно», как подобало на приемах у Малфоев. Он прислонился плечом к книжному шкафу и смотрел на неё с вызывающей, почти наглой искрой в глазах.

— Как ты сюда вошел? — процедила Ада, выпрямляя спину. Её взгляд стал тем самым «ледяным озером», о котором с трепетом шептались домовики. — Это частная секция.

— Ногами вошел, — мальчик хмыкнул, проходя вглубь её убежища. — Я Теодор. Но можешь называть меня Тео, если обещаешь не кусаться. Хотя, судя по твоему виду, ты предпочитаешь завтракать исключительно сырым мясом домовиков.

Ада смерила его взглядом с ног до головы. Она уже видела его раньше на приемах, но никогда не заговаривала. Для неё он был просто еще одним пунктом в списке «чистокровные наследники, с которыми нужно быть вежливой».

— Твой юмор, Нотт, так же примитивен, как и твоя манера стоять, — отрезала она, снова открывая книгу. — Иди поиграй с Драко. Он как раз хвастался новой моделью метлы. Тебе должно понравиться что-то настолько простое.

Теодор не ушел. Напротив, он бесцеремонно уселся на широкий подоконник прямо напротив её кресла, болтая ногой.

— О, я уже видел метлу. Она скучная. И Драко скучный. Он уже полчаса рассказывает, как он будет ловить снитч, хотя он даже на садовом гноме усидеть не может, — Тео подался вперед, заглядывая в её книгу. — «Защитная магия»? Серьезно? Тебе семь, Лестрейндж. Ты что, боишься, что на тебя нападет армия плюшевых мишек?

Ада почувствовала, как внутри закипает раздражение. Он был не просто наглым — он был бесстрашным. Большинство детей при фамилии «Лестрейндж» старались либо заискивать, либо держаться подальше. Теодор же вел себя так, будто она была его соседкой по парте, а не дочерью самой опасной женщины Британии.

— Я предпочитаю быть готовой к реальности, в отличие от тех, кто тратит время на нелепые шутки, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал максимально скучающе. — Ты мешаешь мне заниматься.

— Ты такая зануда, Ада, — он произнес её имя так легко, будто они были знакомы вечность. — Ты сидишь в этой пыли, изображая из себя маленького профессора, и думаешь, что это делает тебя взрослой. Но на самом деле ты просто... — он сделал вид, что задумался, — ...до безумия предсказуемая светская девочка. Книги, чай, прямая спина. Ску-ко-ти-ща.

Ада захлопнула книгу второй раз, на этот раз с явным намерением ударить ею собеседника, если он не замолчит.

— Мой интеллект позволяет мне понимать вещи, которые твоему мозгу, очевидно, недоступны из-за нехватки свободного места между шутками про гномов, — выдала она свою самую ядовитую тираду.
Теодор неожиданно рассмеялся. Это был не вежливый смешок, который она слышала в гостиной, а настоящий, живой звук.

— Ого! Смотрите, она умеет злиться! А я-то думал, ты сделана из фарфора. Слушай, Лестрейндж, если ты так хочешь изучать защиту, давай проверим твою реакцию.

Он вдруг выхватил из кармана маленькое зелёное яблоко (очевидно, стащенное со стола с закусками) и легонько подбросил его в её сторону.

Ада не поймала его. Она просто инстинктивно выставила руку, и яблоко, ударившись о её ладонь, покатилось по полу.

— Тупо, Нотт. Просто феерически тупо, — прошипела она, чувствуя, как щеки предательски розовеют от возмущения.

— Зато ты наконец-то перестала смотреть на эту страницу, которую читаешь уже десять минут, не переворачивая, — Тео спрыгнул с подоконника и подмигнул ей. — До встречи на ужине, Ваше Ледяное Величество. Постарайся не подавиться своим превосходством.

Он вышел из библиотеки насвистывая, оставив Аделаиду в состоянии такого гнева, какого она не испытывала никогда.

— Невыносимый. Глупый. Наглый мальчишка, — прошептала она самой себе.

Она еще не знала, что в этот вечер Теодор Нотт стал первым человеком, который увидел за её идеальной маской не «наследницу Лестрейндж», а живую девочку, которую можно разозлить. И именно это сделало его в её глазах самым бесячим существом во вселенной.