Блэк, но не та

---

Июль 1991 года. Дом Крауч.

Камелия опять сидела на своей узкой кровати и опять смотрела в окно.

Дождь. Опять дождь.

Лондонское лето было серым, мокрым и холодным — прямо как всё в этом доме. За окном моросило уже третью неделю, и казалось, что солнце вообще забыло дорогу в этот район. Капли стекали по стеклу, размывая очертания редких прохожих, которые спешили по своим делам, укрываясь зонтами.

Она считала их. Тридцать семь за последний час.

Чемодан стоял в углу. Она уже перебирала его раз десять за последние дни — просто чтобы чем-то занять руки. Рядом — стопка книг, которые она привезла из Хогвартса. Та самая книга по зельям, подарок Фреда, лежала под подушкой. Она перечитывала его записи на полях каждый вечер, водила пальцем по корявым буквам, улыбалась в темноте.

«Кэм, если ты это читаешь — значит, ты серьёзно увлеклась».

— Увлеклась, — прошептала она в тишину. — Очень.

«Осторожно! Тут написано, что если перепутать ингредиенты, можно взорвать котёл. Не взрывай».

— Постараюсь.

«Свари мне что-нибудь вкусное. Без яда».

— Только с ядом.

Она засмеялась. В пустой комнате её смех прозвучал громко, почти страшно.

Рыжик сидела на спинке кровати и внимательно смотрела на неё. Сова была единственным живым существом в этом доме, с которым можно было разговаривать.

— Думаешь, он сегодня напишет? — спросила Камелия.

Сова моргнула.

— Я тоже надеюсь.

Писем не было уже пять дней. Она знала, что Фред пишет. Знала, что Крауч снова перехватывает. Знала, что где-то там, в Норе, он сидит и ждёт ответа, который никогда не придёт.

Но в этот раз она была готова.

— Сегодня полетим ночью, — сказала она Рыжик. — Как стемнеет.

Сова согласно тряхнула головой и почесала лапкой клюв.

---

День за днём

Она жила по расписанию.

Утро — завтрак с Краучами. Молчаливый, быстрый, тоскливый. Мистер Крауч читал газету, миссис Крауч смотрела в стену. Никто не говорил ни слова.

День — в своей комнате. Чтение, сон, бесконечные попытки занять себя хоть чем-то.

Вечер — ужин, снова молчаливый, снова быстрый.

Ночь — ожидание. Она не ложилась спать, пока не прилетала Рыжик. Иногда сова появлялась в полночь, иногда под утро. Иногда не появлялась вообще.

Камелия научилась ждать.

Она выучила все трещины на потолке. Тридцать семь больших, сто две маленьких. Она знала, в каком порядке скрипят половицы за дверью (сначала та, что у порога, потом через две, потом ещё через три). Знала, когда миссис Крауч плачет (обычно после обеда, когда оставалась одна). Знала, когда мистер Крауч возвращался с работы (всегда поздно, всегда уставший, всегда раздражённый).

Иногда она слышала, как он разговаривает сам с собой в кабинете. О работе. О сыне. О том, что «всё идёт не так».

Она не жалела его.

Но и не ненавидела.

Ей было всё равно.

---

Переписка

Она писала ему каждую неделю.

Короткие записки, чтобы Крауч не заметил, если вдруг перехватит. Но Рыжик была умной — прилетала только ночью, когда все спали, и уносила письма в темноту. Камелия привязывала их к лапке тонкой бечёвкой и шептала: «Лети. К нему. Быстро».

Фред отвечал.

«Кэм!

У нас тут ад. Джордж опять чуть не спалил сарай. Мама сказала, что если мы ещё раз взорвём кухню, она заставит нас питаться на улице. Я спросил, а что плохого в том, чтобы есть на улице? Она посмотрела так, что я решил больше не задавать вопросов. Папа потом объяснил, что мама иногда шутит. Но по её лицу было не похоже.

Джинни требует, чтобы мы брали её с собой в Хогвартс. Мы сказали, что она ещё мелкая. Она обиделась и не разговаривает второй день. Честно говоря, это лучшие два дня в моей жизни. Джордж сказал, что я плохой брат. Я сказал, что я честный брат. Он сказал, что это одно и то же.

Скучаю. Очень.

Фред».

Она смеялась над его письмами. Правда смеялась — впервые за долгое время.

«Сегодня папа притащил очередную маггловскую штуку. Говорит, это называется "телевизор". Мы пытались понять, как оно работает, но оно просто показывает картинки. Джордж предложил его заколдовать, чтобы показывало нас. Мама сказала, что если мы ещё что-нибудь заколдуем в доме, она нас заколдует. Папа сказал, что это было бы интересно — посмотреть на заколдованных нас. Мама посмотрела на него так, что он тоже заткнулся.

Я всё думаю, как ты там. Надеюсь, Краучи не достают тебя слишком сильно. Если что — пиши сразу. Я придумаю, как тебя вытащить. Может, украду тебя. Звучит романтично, да? Или криминально? Джордж сказал, что и то, и другое.

Очень скучаю.

Твой Фред».

— Идиот, — шептала она. — Какой же ты идиот.

И засыпала, прижимая письма к груди.

---

Ночь. Подслушанный разговор.

Это случилось в конце июля.

Камелия не спала.

Ворочалась, считала трещины на потолке, думала о Фреде, о школе, о том, что через месяц она снова увидит всех.

Внизу скрипнула дверь.

Она замерла.

Шаги. Не обычные — крадущиеся, осторожные. Не тяжёлая походка Крауча, не шаркающая — миссис Крауч. Чужие шаги.

Кто-то вошёл в дом.

Камелия тихонько встала и подкралась к двери. Приоткрыла её чуть-чуть. В коридоре было темно, но снизу пробивался тусклый свет — кто-то зажёг свечи в гостиной.

— Ты с ума сошёл?

Голос мистера Крауча. Злой, шипящий, испуганный. Таким голосом он говорил только когда по-настоящему боялся.

— Если кто-то узнает...

— Никто не узнает.

Второй голос. Низкий, усталый, но знакомый. Очень знакомый.

Тот самый. Который приходил прошлым летом. Который передал фотографию.

Камелия затаила дыхание и выскользнула в коридор. Легла на пол и подползла к лестнице так, чтобы видеть гостиную сквозь перила.

— Зачем ты пришёл? — Крауч стоял у камина, сжимая палочку. Лицо было белым как мел. — Я же сказал тебе — не появляйся здесь.

— Я должен знать, что с ней всё в порядке.

— С ней всё в порядке. Она здесь, сыта, одета. Что тебе ещё надо?

Мужчина усмехнулся. Горько, почти страшно.

— Это не то, что я называю "в порядке", Бартемиус. И ты это знаешь. Ты знаешь лучше, чем кто-либо.

— Ты не имеешь права...

— Я имею. — Голос стал твёрже, жёстче, в нём появились стальные нотки. — Я был другом её матери. Я был другом Сириуса. Я имею право знать, что с ней.

Камелия прикусила губу. Так сильно, что во рту появился железный вкус крови.

— Она не знает, — тихо сказал Крауч. — Ничего не знает. Ни о чём.

— И не узнает?

— Не узнает. Так надо.

— Так надо? — В голосе послышалась горечь. Настоящая, вымораживающая. — Ты считаешь, что ей надо расти в неведении? Что ей не надо знать правду?

— Правда убьёт её.

— Ложь убьёт быстрее. Я видел, что ложь делает с людьми. Ты сам это видел. Не притворяйся, что не понимаешь.

Крауч молчал.

Мужчина достал из кармана конверт. Положил на стол.

— Передай ей это.

— Что там?

— То, что она должна знать. Когда-нибудь. Когда будет готова.

— Я не буду...

— Передай. — Голос стал ледяным. Таким холодным, что Камелия поёжилась даже наверху. — Иначе я вернусь. И тогда уже не уйду. Ты меня понял?

Крауч молчал.

— Я спросил — ты понял?

— Понял.

— Хорошо. И ещё, Бартемиус...

— Что?

— Если с ней что-то случится — я вернусь. Не за ней. За тобой. И тогда уже ничто тебя не спасёт. Ни твоё Министерство, ни твоя работа, ни твоя репутация. Ты меня понял?

Крауч сглотнул.

— Понял.

— Молодец. Встретимся ещё.

Шаги.

Камелия отползла назад, вскочила и юркнула в комнату. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме. Она забилась в угол у кровати, обхватила колени руками и замерла.

Она слышала, как хлопнула дверь. Как Крауч выругался. Как что-то упало на пол — кажется, подсвечник.

Она ждала.

Минуту. Две. Пять. Десять.

Потом на лестнице раздались шаги.

Она зажмурилась и притворилась спящей. Дышала ровно, хотя внутри всё кричало.

Дверь в её комнату открылась.

Крауч постоял на пороге. Молча. Долго. Так долго, что она перестала дышать.

Она чувствовала его взгляд. Тяжёлый, злой, но в нём было что-то ещё. Что-то, чего она никогда раньше не видела.

Страх.

Он боялся.

Потом положил что-то на её стол и вышел.

Шаги стихли.

Камелия не спала всю ночь.

---

Утро

Когда Крауч ушёл на работу, она встала и подошла к столу.

Руки дрожали.

Там лежал конверт. Обычный, пергаментный, без подписи. Запечатанный сургучом — но без герба.

Она разорвала его дрожащими пальцами. Сургуч хрустнул, посыпался на пол.

Внутри — фотография. Старая, потёртая, с загнутыми углами, пожелтевшая от времени. На ней — трое.

Женщина с зелёными глазами, очень похожая на саму Камелию. Такие же волосы, только чуть темнее. Такая же улыбка — мягкая, добрая. Она сидела на траве и смеялась, запрокинув голову.

Рядом с ней — мужчина с тёмными волосами и безумной, счастливой улыбкой. Сириус. Молодой, живой, без тюремной бледности, без этой вечной усталости в глазах. Он обнимал женщину за плечи и смотрел не в камеру, а на неё.

И третий. Худой, с усталыми глазами, но тоже улыбающийся. Сидел чуть поодаль, с книгой в руках, но смотрел на них — с теплом, с нежностью, с чем-то, что Камелия не могла назвать.

Тот самый, который приходил ночью.

Камелия перевернула фотографию.

На обороте — надпись. Аккуратным, чуть старомодным почерком:

«Крессида, Сириус и Римус. 1978 год. Мы были счастливы. Ты должна знать правду. Когда-нибудь. Береги себя».

Она смотрела на фотографию долго.

Очень долго.

Провела пальцем по лицу матери. По отцу. По тому третьему.

— Римус, — прошептала она. — Римус Люпин.

Она знала это имя. Профессор. Друг отца. Тот, кто не бросил. Тот, кто приходил по ночам, чтобы убедиться, что она жива.

Она прижала фотографию к груди.

Рядом с брошками.

Рядом с письмами Фреда.

Рядом с сердцем.

Впервые за долгое время она заплакала.

Не от боли. От чего-то другого. От того, что где-то там, в этом мире, есть люди, которые помнят. Которые заботятся. Которые рискуют, чтобы просто убедиться, что она жива.

Она плакала и улыбалась одновременно.

---

Дни после

После той ночи что-то изменилось.

Камелия чаще смотрела на дверь. Чаще прислушивалась к шагам. Ждала.

Но Римус не приходил больше.

Крауч стал ещё молчаливее. Он почти не смотрел на неё, а если смотрел — в его взгляде было что-то странное. Не злость. Не презрение. Что-то похожее на страх.

Он боялся её.

Или не её. Того, кто обещал вернуться.

Камелия не знала. И знать не хотела.

Она просто ждала сентября.

---

Письмо Фреду

В ту ночь, после визита Римуса, она написала ему.

Не про ночного гостя. Не про фотографию. Не про то, что узнала.

Просто:

«Фред.

Со мной всё будет хорошо. Я знаю это, потому что ты есть. Потому что я знаю — где-то там, в Норе, ты сидишь и ждёшь сентября. И я тоже жду.

Я держусь. Правда.

Здесь холодно и серо. Но твои письма греют. Я перечитываю их каждую ночь. Особенно то, где ты пишешь про телевизор. Ты правда думаешь, что его можно заколдовать?

Скучаю. Очень.

Твоя Кэм».

Рыжик унесла письмо в ночь.

Ответ пришёл через два дня.

«Кэм.

Я всегда жду. Всегда думаю. Всегда скучаю.

Ты — первое, о чём я думаю утром, и последнее — ночью. Ты — причина, по которой я считаю дни.

Насчёт телевизора — конечно, можно! Всё можно, если подойти с умом и с Джорджем. Мы уже набросали план. Если заколдуем — покажем тебе первой.

Ещё двадцать три дня. Потом — вокзал. Потом — ты.

Держись.

Твой Фред».

Она прочитала письмо три раза.

Потом четвёртый.

— Двадцать три дня, — прошептала она.

И улыбнулась.

---

Конец августа. Газеты.

В конце августа в дом пришла сова с утренней почтой.

Мистер Крауч развернул "Ежедневный пророк" и замер.

Камелия сидела за столом и пила чай. Она заметила, как побелели его костяшки. Как дёрнулся глаз. Как он сжал газету так, что она затрещала.

— Что там? — спросила она.

— Ничего.

— Врёте же.

— Молчи.

Он скомкал газету и ушёл в кабинет.

Камелия подождала минуту. Потом тихонько встала и подошла к двери.

Крауч забыл закрыть.

Газета лежала на столе, развёрнутая на первой полосе. Он её разгладил, видимо, чтобы перечитать.

Она прочитала заголовок:

«Гарри Поттер поступит в Хогвартс в этом году»

И ниже, мелким шрифтом:

«Мальчик-Который-Выжил наконец присоединится к магическому сообществу. Министерство магии подтверждает, что Поттер будет зачислен на первый курс Хогвартса. Ожидается, что это событие привлечёт большое внимание прессы».

А ещё ниже, в углу, маленькая заметка:

«Сириус Блэк остаётся в Азкабане. Министерство подтверждает: побег невозможен. Усилены меры безопасности».

Камелия смотрела на эти слова.

На фото Гарри — мальчик с круглыми очками и шрамом на лбу. Он смотрел в камеру серьёзно, почти испуганно.

На фото отца — чёрно-белое, страшное, с номером заключённого. Он смотрел в никуда.

— Пап, — прошептала она. — Пап, я верю в тебя.

Она не знала, верит ли на самом деле.

Но очень хотела.

---

Последняя ночь лета

Тридцать первое августа.

Камелия сидела на подоконнике и смотрела на дождь. Он лил уже второй день, не переставая. Лондон утопал в серой воде и сером небе.

Чемодан был собран. Книги упакованы. Рыжик сидела рядом и чистила перья.

— Завтра, — сказала ей Камелия. — Завтра мы улетаем отсюда.

Сова моргнула.

— Ты тоже скучаешь по нему?

Сова моргнула ещё раз.

— Я тоже.

Она достала фотографию. Крессида, Сириус, Римус. Молодые, счастливые, живые.

Провела пальцем по лицу матери.

— Я почти не помню тебя, — прошептала она. — Только запах. Только тепло. Только голос — далеко-далеко.

Перевела палец на отца.

— А тебя не помню совсем. Только по фотографиям. Только по рассказам. Но я верю. Верю, что ты не убийца.

На Римусе задержалась.

— А ты... ты приходил. Ты рисковал. Ты передал мне это. Спасибо.

Она прижала фотографию к груди.

Рядом с брошками.

Рядом с сердцем.

— Я узнаю правду, — прошептала она. — Обещаю.

За окном шумел дождь.

Где-то в Норе Фред, наверное, тоже не спал. Тоже считал часы.

Завтра — первое сентября.

Завтра — поезд.

Завтра — он.

---
маленькая глава поучилась. но зато какая!