Наследие Поттеров

Тот день начался не как обычно.

Эмили Поттер проснулась в подземельях Слизерина, и первое, что она услышала, — как за толстыми стёклами окон, выходящих в озеро, плеснула русалка. Свет сквозь воду струился зеленоватый, мягкий, и в нём даже серебряные слизеринские гербы на стенах казались не мрачными, а таинственными.

Весна добралась и до подземелий. Где-то наверху, в Запретном лесу, уже лопались почки, и даже сквозь толщу воды чувствовалось: холод уходит. Эмили потянулась, скинула одеяло и поняла — сегодня будет хороший день. Не тот, когда профессор Снейп смотрит сквозь тебя, будто ты пустое место, а тот самый, когда Хогвартс пахнет сырой землёй и обещанием приключений.

На завтраке в Большом Зале она сидела на своём обычном месте — подальше от гриффиндорского шума, поближе к выходу. Блейз Забини с важным видом изучал меню (хотя оно не менялось уже лет двести), Теодор Нотт читал какую-то древнюю книгу в кожаной обложке. Драко Малфой кинул ей через стол:

— Поттер, ты сегодня странно улыбаешься. Это подозрительно.

— Просто день хороший, — пожала плечами Эмили.

— Ну-ну, — Драко хмыкнул, но без обычной язвительности. Он тоже чувствовал весну.

После завтрака она выскользнула на улицу — одна, потому что слизеринцы редко гуляли просто так. Но Эмили всегда любила ходить одна. Ветер с озера трепал волосы, пахло талой водой и первой травой. Где-то вдалеке, у хижины лесничего, дымилась труба — не так, как обычно, а как-то особенно густо и ровно, будто внутри топили не печь, а что-то другое.

— Хагрид? — позвала она, подходя ближе.

Великан сидел на крыльце. На коленях у него лежало что-то большое, чёрное, с алыми прожилками, завёрнутое в старый шерстяной свитер. Глаза у Хагрида покраснели от недосыпа, но сияли так, будто он нашёл сокровище гоблинов.

— Эмили, — выдохнул он. — Ты только никому.

— Что это? — она присела рядом, разглядывая странный предмет.

— Дракон, — Хагрид сказал это шёпотом, но с таким восторгом, будто произносил имя любимой. — Венгерский хвосторог. Ещё яйцо, но вот-вот вылупится.

Эмили моргнула. Посчитала до трёх.

— Откуда?

Хагрид замялся, переложил яйцо удобнее и заговорил, глядя куда-то в сторону леса:

— Неделю назад в Хогсмиде. Я заходил в «Кабанью голову», ну, знаешь, прикупить чего для Клыка. А там мужик один — я его раньше никогда не видел. Длинный плащ, лицо в тени. Подходит и говорит: «Слышал, ты зверей любишь. Забери-ка вот это». И суёт мне яйцо. Я говорю: «Ты чего, с ума сошёл?». А он спрашивает: «А ты раньше каких-нибудь зверей растил?». Ну я и говорю: «Да я кого угодно выращу! Клыка вон из щенка поднял, а тут такое чудо!». И он развернулся и ушёл. Просто ушёл, Эмили! Даже имени не назвал.

— И ты не спросил, откуда у него драконье яйцо? — Эмили прищурилась. Слизеринское чутьё подсказывало: так не бывает.

— А что спрашивать? — Хагрид обиженно надул губы. — Видно же — человеку не нужно. А мне нужно!

Эмили вздохнула. Она знала Хагрида достаточно хорошо, чтобы понимать: спорить о законе и наказании бесполезно. В его огромном сердце не было места для правил, когда речь шла о чудесах.

— Можно посмотреть? — спросила она тихо.

Хагрид кивнул и осторожно откинул край свитера. Яйцо было прекрасным — чёрным, как обсидиан, с прожилками такого глубокого красного цвета, будто внутри горел огонь. Эмили протянула руку и почувствовала тепло. Живое тепло, которое пульсировало в такт чьему-то крошечному сердцу.

— Он скоро, — прошептал Хагрид. — Греется уже вовсю. Ещё пара недель — и Норберт увидит свет.

— Норберт?

— Ну, я ещё не придумал окончательно. Может, Норберта. А может, Норберту. Как вылупится — поймём.

Эмили посмотрела на счастливое, измученное лицо лесничего, на драконье яйцо, которое он прижимал к себе, как ребёнка, и вдруг совершенно ясно поняла: её весна только началась. И это будет самая безумная весна в Хогвартсе.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу. Но ты должен слушаться, когда я говорю, что опасно. Договорились?

Хагрид расплылся в улыбке такой ширины, что она заняла всё лицо целиком.

— Договорились, Эмили. Ой, договорились!

Где-то внутри хижины Клык тоскливо завыл, чувствуя, что его эпоха единственного любимца закончилась. А весеннее солнце пробилось сквозь кроны деревьев, и первый тёплый луч упал на чёрное яйцо с алыми венами.

---

Несколько недель спустя

Весна вступила в свои права окончательно и бесповоротно. Озеро сверкало на солнце, как расплавленное серебро, в Запретном лесу вовсю цвели колокольчики, и даже подземелья Слизерина стали чуть менее сырыми.

Эмили за эти недели успела облазить весь Хогвартс вдоль и поперёк — в основном по ночам, когда остальные спали, а она пробиралась к хижине Хагрида проведать Норберта.

Дракон вылупился. Он был чёрным, как ночное небо, с выпирающими шипами на морде и глазами цвета расплавленного золота. Хагрид назвал его Норбертом и был безумно счастлив. Но счастье это было тяжёлым.

Норберт рос быстро — слишком быстро. За каких-то две недели он вытянулся в длину больше фута, и его хвост уже начал пробивать дыры в стенах хижины. Он кусался, плевался огнём (пока что маленькими, но крайне болезненными искрами) и орал по ночам так, что Клык зарывался головой в подушку.

— Он просто характерный, — оправдывался Хагрид, пока Эмили перевязывала ему очередной ожог на руке. — У всех драконов такой период. Подростковый кризис.

— Ему две недели от роду, Хагрид, — устало говорила Эмили. — Какой подростковый кризис?

Но лесничий только отмахивался.

В тот вечер в хижине собрались все. Рон и Гарри пришли первыми — они теперь частенько наведывались, несмотря на ворчание Гермионы. Сама Гермиона тоже была тут, сидела в углу с книгой «Драконы Восточной Европы» и делала страшные глаза каждый раз, когда Норберт чихал в сторону огня.

— Вы уверены, что его нельзя отдать? — в сотый раз спросила она. — Рон, отойди от него подальше, у него хвост дёргается.

— Да ладно, он милашка, — Рон протянул руку к морде дракона. — Смотри, он меня обнюхивает.

— Рон, не надо, — сказала Эмили, но было уже поздно.

Норберт, который до этого момента лежал относительно смирно, вдруг щёлкнул зубами. Быстро. Гораздо быстрее, чем можно было ожидать от такого маленького существа.

Рон взвыл.

— Ой! Оно меня укусило! — заорал он, отскакивая и прижимая к груди правую руку. Сквозь пальцы сочилась кровь — густая, тёмная, совершенно не похожая на обычную царапину.

— Я же говорила! — Гермиона вскочила, книга с грохотом упала на пол.

Хагрид схватил Рона за запястье, развернул ладонью вверх. На тыльной стороне кисти алели два глубоких прокола — следы от драконьих зубов. Кожа вокруг уже начала распухать и приобретать неприятный сероватый оттенок.

— Драконы ядовиты, — тихо сказала Эмили. Она слышала об этом на зельеварении. — Даже маленькие.

— В больничное крыло его, быстро, — Хагрид побледнел. — Мадам Помфри знает, что делать. Скажите, что… что это собака укусила. Или кошка. Или…

— Или что? — простонал Рон, у которого лицо уже начало покрываться холодным потом. — Или гиппогриф?

— Молчи и иди, — велел Гарри, подхватывая друга под локоть.

И тут в дверь хижины постучали.

Стук был настойчивый, почти наглый. Три удара. Пауза. Ещё три.

Все замерли.

— Хагрид, — раздался из-за двери вкрадчивый, с лёгкой гнусавостью голос Драко Малфоя, — я знаю, что ты там. Открывай. И не прикидывайся, что тебя нет, я видел свет из окна.

Эмили выругалась про себя. Слизеринским чутьём она знала: если Малфой пришёл лично, значит, у него есть информация.

Хагрид заметался по хижине, пытаясь одновременно спрятать Норберта, который внезапно оживился и начал с интересом шипеть в сторону двери. Гермиона сунула дракона в большой чан из-под воды и накрыла тряпкой. Гарри потянул Рона в угол.

— Открывай, Хагрид, — повторил Драко. — Или я пойду к Макгонагалл. Выбор за тобой.

Лесничий тяжело вздохнул, шагнул к двери и отодвинул засов.

На пороге стоял Драко Малфой. Один. Без Крэбба и Гойла. В руках у него был свёрток, перевязанный лентой, — явно не для того, чтобы подарок делать.

— А, — протянул он, скользя взглядом по лицам. — Все в сборе. Даже Поттер. — Он кивнул Эмили с лёгкой усмешкой. — Эмили, я от тебя такого не ожидал. Ты же слизеринка. Мы не дружим с гриффиндорскими идиотами и не играем в лесников с великанами.

— Чего ты хочешь, Малфой? — резко спросила Эмили, вставая между ним и Роном.

Драко перевёл взгляд на руку Уизли — на замотанную в грязный носовой платок, пропитанный кровью.

— А Уизли, я смотрю, уже пострадал. Укусил дракончик? — В его голосе не было злорадства, скорее холодное любопытство. — Я так и знал. Мне сказали, что по ночам из хижины доносится странный шум. А потом я нашёл в библиотеке книгу про драконов. Выбывшую. Гермиона, твоих рук дело, не сомневаюсь.

Гермиона побледнела, но промолчала.

— И что ты собираешься делать? — спросил Гарри, сжимая кулаки.

Драко улыбнулся той улыбкой, которую Эмили знала слишком хорошо — когда он чувствует свою полную и безоговорочную победу.

— Я подумаю, — сказал он. — Может, промолчу. Может, расскажу отцу. А может, прямо сейчас пойду к Дамблдору. Всё зависит от… настроения.

Он развернулся и вышел в ночь, оставив дверь открытой.

Эмили шагнула было за ним, но Гарри схватил её за рукав:

— Стой. Не надо. Ты только разозлишь его сильнее.

— Он никуда не пойдёт, — сказала Эмили, прислушиваясь к своему чутью. — Подумай, Гарри. Что у него есть? Он видел дракона. И что? Слова Малфоя против слов Хагрида. Ни одного доказательства.

Гарри замер.

— То есть…

— То есть, — Эмили скрестила руки на груди, — он может идти к кому угодно. К Макгонагалл. К Дамблдору. Даже к отцу. И что он скажет? «Я, Драко Малфой, видел в хижине лесничего дракона, которого он незаконно высиживает»? А Хагрид скажет: «Не было никакого дракона, это студент меня оговаривает». И кто поверит? Малфою, который вечно жалуется, или Хагриду, который тридцать лет работает в Хогвартсе?

— Но дракон же есть! — возразил Гарри.

— Это мы знаем, — кивнула Эмили. — А у Малфоя нет ни фотографии, ни письма, ни кусочка скорлупы. И даже если он приведёт свидетелей — Крэбба и Гойла, они что, авторитеты? Их слово против слова Хагрида — ноль.

В хижине повисла тишина.

Рон, который до этого момента стонал и раскачивался, вдруг приоткрыл один глаз:

— То есть… он ничего нам не сделает?

— Пока — ничего, — ответила Эмили. — Если только не добудет доказательства. А он их не добудет, потому что мы их не оставим.

Хагрид, до этого сидевший с таким видом, будто его приговорили к смертной казни, медленно выдохнул.

— Эмили, ты гений.

— Я слизеринка, — поправила она. — Мы мыслим на шаг вперёд.

Она подошла к Норберту, который всё ещё сидел в чане, накрытый тряпкой, и тихо зашипел на неё из-под ткани.

— А теперь слушайте план, — сказала Эмили, поворачиваясь к остальным. — Первое: Рона — в больничное крыло. Второе: мы избавляемся от всех следов. Скорлупу — сжечь. Норберта — спрятать так, чтобы даже Клык не нашёл. Третье: никто, ни одна живая душа, не говорит о драконе ни слова. Даже во сне. Поняли?

— А если Малфой придёт снова? — спросила Гермиона.

— Если придёт — мы ничего не знаем, ничего не видели и знать не знаем никаких драконов, — отрезала Эмили. — Пусть доказывает. А доказывать ему нечем.

Гарри усмехнулся:

— Я начинаю понимать, почему Снейп… ну, почему ты на Слизерине.

— Рано или поздно все понимают, — пожала плечами Эмили. — А теперь — по местам. Рон, ты идёшь первым. Гарри, помоги ему.

Они вышли из хижины в ночь. Где-то вдалеке, со стороны замка, мелькнула светлая шевелюра — Драко Малфой возвращался ни с чем.

Эмили посмотрела ему вслед и улыбнулась. Угрозы без доказательств — это просто шум. А с шумом она умела справляться с первого курса.

Больничное крыло встретило их тишиной и запахом лаванды. Мадам Помфри, женщина суровая, но умелая, одним взглядом оценила ситуацию.

— Змея? — спросила она, разматывая импровизированную повязку.

— Собака, — соврал Гарри.

— Не похоже на собаку, — Помфри нахмурилась, рассматривая рану. — Ладно, утром разберёмся. Ложись, молодой человек. Питьё — вот это, красное. Зелёное — не трогать. И без глупостей.

Рон рухнул на кровать и закрыл глаза. Лицо у него было мученическое, но впервые за последний час — относительно спокойное.

— Он поправится? — тихо спросила Эмили у Помфри.

— Если я вовремя вмешалась — да, — отрезала та. — А теперь вы оба — вон отсюда. Больным нужен покой.

Они вышли в коридор. За окном светила луна, и где-то далеко, со стороны леса, донёсся тонкий, пронзительный крик — Норберт снова требовал еды.

— Что будем делать, если Малфой не успокоится? — спросил Гарри.

Эмили прислонилась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза.

— Будем думать. Драко — упрямый. Если он решил нас достать, просто так не отстанет. Но пока у него ничего нет — мы в безопасности.

Она знала: Драко не прощает и не забывает. И если он сказал, что подумает — это значило, что шантаж уже начался. Осталось только понять, какую цену он запросит.

Но это уже будет завтра. А сегодня нужно было спасти Рона, спрятать дракона и выиграть время.

Эмили Поттер, слизеринка до кончиков пальцев, улыбнулась весенней луне и пошла в сторону подземелий. Её факультет учил, что помогать нужно, только когда это выгодно. Но дома, в семье Поттеров, учили другому. И сегодня она выбрала — другое.

Прошло несколько дней с того вечера, когда Рона укусил Норберт.

Рон лежал в больничном крыле. Рука его распухла до размеров небольшой тыквы, мадам Помфри поила его какими-то отвратительными зельями и клялась, что ещё немного — и пришлось бы ампутировать.

— Собака, говорите? — хмурилась она, с сомнением разглядывая рану. — Странная собака. Ядовитая.

— Такая порода, — виновато бормотал Рон.

Эмили навещала его каждый день после ужина. В один из таких вечеров она сидела на краю его кровати и вдруг щёлкнула пальцами.

— Рон. У тебя же есть брат.

— Их у меня много, — поморщился Рон. — Ты про какого?

— Про Чарли. Который в Румынии. На драконьем заповеднике.

Рон замер. В его глазах медленно загоралось понимание.

— Ты хочешь сказать…

— Хочу сказать, — кивнула Эмили, — что если кто и может помочь с Норбертом, то только профессионалы. А твой брат — профессионал. Напиши ему.

Рон тут же забыл про больную руку. Схватив перо здоровой левой рукой (получилось криво, но очень решительно), он нацарапал письмо:

«Чарли. У нас тут проблема. Дракон. Маленький. Очень незаконный. Помоги. Рон»

— Так не пойдёт, — сказала Эмили, прочитав. — Он подумает, что ты шутишь.

— А я и не умею иначе, — вздохнул Рон, но добавил пару строк про венгерского хвосторога и про то, что всё серьёзно.

Сову отправили в ту же ночь.

Ответ пришёл через два дня. Короткий, деловой, нацарапанный на клочке пергамента:

«Ребята. Вы идиоты. Но дракона забираю. В субботу в полночь на Астрономической башне. Мои люди будут. Чарли»

Эмили прочитала письмо три раза, сложила и убрала в карман мантии.

— Что ж, — сказала она. — Теперь нужно уговорить Хагрида.

Это оказалось самым трудным.

Хагрид рыдал три часа. Клык выл вместе с ним для солидарности. Норберт, который к тому моменту вырос до размеров крупной собаки и начал дышать настоящим огнём, совершенно не понимал всеобщего горя и пытался съесть штору.

— Он же ещё маленький! — всхлипывал Хагрид, прижимая дракона к груди. — Ему всего три недели! Как я его отдам?

— Ты его не отдаёшь, — терпеливо объясняла Эмили. — Ты передаёшь его профессионалам. Чарли Уизли работает с драконами. Норберт будет в заповеднике, среди своих. Ему там будет лучше, чем в деревянной хижине, которую он вот-вот спалит.

— А если он меня забудет? — трагически спросил Хагрид.

— Не забудет, — соврала Эмили. Ей было почти жаль великана, но выбора не оставалось. Или дракон улетает в Румынию, или Хагрид — в Азкабан.

В конце концов Хагрид согласился. С рыданиями, но согласился.

План созрел к пятнице.

— Нам понадобится что-то, чтобы вынести дракона из хижины и протащить через весь замок до Астрономической башни, — сказала Гермиона, когда они собрались в пустом классе на третьем этаже. — Его нельзя просто так взять под мышку.

— У Хагрида есть большой ящик, — предложил Гарри. — Из-под… ну, неважно из-под чего. Войдёт.

— Ящик нужно будет накрыть мантией, — добавила Эмили. — Гарри и Гермиона пойдут под ней и понесут ящик. А я пойду отдельно — разведывать дорогу.

Она помолчала, потом вытащила из кармана мантии маленький пузырёк. Жидкость внутри переливалась, как вода в грязной луже под солнцем — только гораздо более живая и странная.

— Это что? — спросил Гарри.

— Зелье невидимости, — тихо сказала Эмили. — Я варила его всё полугодие. По ночам, в подсобке за классом зелий. Следила, чтобы никто не увидел.

Она держала пузырёк в ладони, и свет падал на стекло так, что внутри будто танцевали тени.

— Там было четыре пузырька, — продолжила она. — Это последний, что я сварила. Остальные три… — она замолчала, разглядывая переливающуюся жидкость. — Я пока не решила, куда они пойдут. На что я их потрачу. Думала долго. Каждую ночь смотрела на них и прикидывала: экзамены? Побег? Месть? — она усмехнулась. — А потрачу на себя сегодня ночью. Чтобы идти рядом с вами, но отдельно. Чтобы никто меня не увидел.

Она убрала пузырёк обратно в карман.

В субботу в одиннадцать вечера они собрались у хижины Хагрида.

Ночь была тёплая, весенняя. Луна висела низко, звёзды высыпали на небо, как рассыпанные галлеоны. Хагрид, красный и опухший от слёз, помог уложить Норберта в ящик.

Дракон вёл себя отвратительно. Он шипел, плевался маленькими струйками огня и пытался вылезти обратно.

— Тише ты, — шептал Хагрид, гладя его по чешуйчатой голове. — Едешь к своим. Будешь там большим и сильным. А мы… мы будем скучать.

Норберт, словно поняв, затих и позволил закрыть крышку.

Гарри накинул мантию-невидимку на себя, на Гермиону и на ящик. Под тканью стало тесно, но они кое-как поместились.

— Я ничего не вижу, — прошипела Гермиона.

— Главное, что никто не видит нас, — ответил Гарри.

Эмили отпила глоток из своего пузырька. Зелье обожгло горло, как имбирный огонь, и через секунду она почувствовала, как её тело становится прозрачным. Она посмотрела на свои руки — их не было. Только пустота.

— Я пошла вперёд, — сказала она. — Идите за мной, но держите дистанцию. Если я подам знак — стоп и молчание.

Она развернулась и двинулась к замку.

Это было самое долгое путешествие в жизни Эмили. Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом. Каждая тень казалась профессором Макгонагалл. Каждый скрип половицы — Филчем.

Она шла первой, заглядывала за углы, слушала тишину. Иногда поднимала руку — и за её спиной замирала невидимая процессия: Гарри и Гермиона, тащившие невидимый же ящик с драконом.

По лестницам, которые своенравно меняли направление. Мимо спящих портретов, которые иногда открывали один глаз и тут же закрывали — потому что ничего интересного не происходило.

— Тяжелый, — прошипел Гарри, когда они поднимались на шестой этаж.

— Тише, — оборвала его Эмили.

На восьмом этаже она резко вскинула руку — стоп. Из-за угла показалась миссис Норрис. Рыжая кошка замерла, повела носом, посмотрела прямо в пустоту, где стояла Эмили… и пошла дальше. Невидимая Эмили не пахла ничем подозрительным. Или просто кошке было лень.

Наконец — Астрономическая башня.

Звёздное небо распахнулось над ними огромным, бесконечным куполом. Ветер трепал волосы (хотя Эмили своих волос не видела, но чувствовала их), пахло ночной прохладой и свободой.

На башне их уже ждали.

Трое. В тёмных мантиях, без масок, но с палочками наготове. Впереди стоял молодой человек с рыжими волосами и веснушками — точная копия Рона, только старше и шире в плечах. Чарли Уизли.

— Мы здесь, — сказала Эмили, становясь видимой — зелье начало выветриваться.

Чарли вздрогнул. Он не слышал, как она подошла.

— Ты… откуда ты взялась?

— Долгая история, — улыбнулась Эмили. — Привет. Мы принесли дракона.

Гарри и Гермиона скинули мантию. Под ней оказался ящик — чёрный, потрёпанный, с тихо ворчащим внутри драконом.

Чарли открыл крышку. Норберт поднял голову, чихнул огнём и уставился на незнакомца золотыми глазами.

— Красавец, — выдохнул Чарли. — Настоящий венгерский хвосторог. Откуда он у вас?

— Хагрид высиживал, — сказала Эмили. — Но теперь ему опасно оставаться здесь. Забирайте.

Чарли перевёл взгляд на неё, потом на Гарри, потом на Гермиону.

— Знаете, — усмехнулся он, — нам в заповеднике нужны такие отважные ребятки. Вы храбрые. Дураки, конечно, но храбрые. Если надумаете после школы работать с драконами — милости просим.

Он махнул своим людям, те подхватили ящик. Ещё минута — и дракон исчез в ночи, уносимый куда-то в сторону границы.

— Бывай, Норберт, — тихо сказала Эмили.

Она не плакала. Слизеринцы не плачут. Но что-то тёплое и грустное шевельнулось в груди.

Они спустились с башни. Трое — Гарри, Гермиона и Эмили. Рона с ними не было — он всё ещё лежал в больничном крыле, и мадам Помфри не выпускала его до утра.

Внизу, в коридоре, Гарри вдруг схватился за карман.

— Мантия! — прошептал он с ужасом. — Я оставил её на башне! Надо вернуться.

— Я сбегаю, — вызвалась Эмили. — Вы ждите здесь. Я быстрее.

— Ты же без зелья, — сказала Гермиона. — Тебя увидят.

Эмили достала из кармана пузырёк — в нём ещё оставалось на один раз.

— У меня есть, — сказала она и отпила глоток.

Зелье снова сделало её невидимой. Она побежала наверх — лёгкая, неслышимая, невидимая. Схватила мантию с парапета, спустилась вниз и передала в пустоту, откуда высунулась чья-то невидимая рука.

— Спасибо, — донёсся голос Гарри.

— Удачи, — шепнула Эмили и пошла в сторону подземелий.

Она была одна. Невидимая. И никто не должен был её поймать.

Она уже почти дошла до входа в подземелья, когда сзади раздались крики.

Эмили обернулась.

Из-за угла выскочил Филч — красный, злой, тяжело дышащий, и тащил за шиворот Драко Малфоя.

— Попался! — вопил Филч. — Попался, маленький гадёныш! Шляешься ночью! Я тебя сейчас к Макгонагалл!

— Я ничего не делал! — вырывался Драко, но его держали крепко.

— Ничего он не делал! — раздался второй голос. Из-за того же угла вышли профессор Макгонагалл собственной персоной и профессор Снейп, который смотрел на Драко так, будто тот был ошибкой природы.

— Малфой, — ледяным тоном произнесла Макгонагалл. — Объясните, почему вы в полночь не в спальне, а бродите по коридорам?

— Я… я услышал шум! — выкрутился Драко.

— Шум? — переспросил Снейп с таким видом, будто слово «шум» было оскорблением. — И вы решили, что лучший способ борьбы с шумом — пойти на него самому?

Драко покраснел.

— Двадцать очков со Слизерина, — отчеканила Макгонагалл. — За ночную прогулку и бесцельное шатание. Идите в спальню, Малфой. И не попадайтесь мне больше.

Драко, белый от злости, развернулся и пошёл прочь, сверкая глазами. Он не заметил Эмили, стоящую в тени. А она заметила всё.

Она уже хотела идти дальше, как из другого конца коридора донеслись голоса:

— Профессор Макгонагалл! Профессор Макгонагалл!

Это был Невилл Долгопупс. А за ним — Гарри и Гермиона, которые сбросили мантию, когда увидели профессоров. Все трое — Гарри, Гермиона и Невилл — стояли в пижамах, растерянные, взъерошенные, явно пойманные с поличным.

— Что здесь происходит? — голос Макгонагалл прозвучал как приговор.

— Мы… — начал Гарри, — мы хотели…

— Неважно, что вы хотели, — отрезала Макгонагалл. — Полночь. Коридоры. Без разрешения. По двадцать очков с каждого. И завтра в восемь утра — отработка у Филча.

Гарри, Гермиона и Невилл поникли.

— Но, профессор! — попытался оправдаться Невилл. — Я… я услышал, что Малфой что-то задумал, и хотел предупредить ребят…

— Предупреждать нужно учителей, а не нарушать правила, — отрезала Макгонагалл. — Все по спальням.

Процессия пойманных гриффиндорцев побрела в сторону своей башни.

А Эмили стояла в тени — невидимая, неслышимая, свободная.

Зелье начало выветриваться. Сначала проявились кончики пальцев, потом кисти, потом руки. Эмили отступила глубже в тень и ждала, пока невидимость спадёт полностью.

Она смотрела, как уходят её друзья, и понимала: если бы она пошла с ними под мантию, её бы тоже поймали. Но она пошла своей дорогой. Одна. Невидимая. И оказалась права.

Слизеринское чутьё не подвело.

Она развернулась и пошла в подземелья. Одна. В тишине. В кармане у неё лежали три пузырька зелья невидимости — нет, уже два. Она потратила один на себя сегодня ночью. И она точно знала, что истратила его не зря.

Весенняя ночь мягко укрыла Хогвартс. Где-то над горами летел ящик с драконом, унося в Румынию Норберта, а где-то в подземельях Слизерина Эмили Поттер засыпала с лёгкой улыбкой на губах.

Дракон был спасён. Друзья — наказаны, но живы. А Малфой — унижен и без доказательств.

Хорошая вышла ночь.

Утро в Хогвартсе началось с тишины. Не той уютной, воскресной тишины, когда хочется спать до обеда, а той — тягучей, напряжённой, когда ещё никто не знает, что случилось, но всё тело уже чувствует: случилось что-то очень плохое.

Эмили спустилась в Большой зал на завтрак, как обычно. Села на своё место на Слизерине, между Блейзом и Теодором. Драко, который сидел напротив, выглядел помятым и злым — ночная выволочка у Макгонагалл явно не прошла для него даром.

— Поттер, — буркнул он, даже не поднимая глаз. — Твои гриффиндорские дружки совсем берега потеряли.

— С чего ты взял? — спокойно спросила Эмили, хотя сердце уже ухнуло в пятки.

— С того, — Драко поднял голову и криво усмехнулся, — что сегодня ночью поймали твоего братца, Грейнджер и Долгопупса. Шлялись по коридорам в полночь. Минус сто пятьдесят очков с Гриффиндора.

— Сто пятьдесят? — переспросил Блейз, отрываясь от тарелки. — За одну ночь?

— Сто пятьдесят, — с удовольствием повторил Драко. — По пятьдесят с каждого. Гриффиндор теперь на последнем месте.

Тишина накрыла слизеринский стол. Потом — тихая, злорадная волна смешков.

— Сто пятьдесят очков, — присвистнул Теодор. — Это почти весь запас Гриффиндора.

— Ну, — протянул Драко, — теперь у них даже шансов на Кубок факультетов нет.

Эмили медленно положила вилку. Аппетит пропал полностью.

Она посмотрела в сторону гриффиндорского стола. Гарри сидел с каменным лицом, уставившись в тарелку. Рядом — Гермиона, бледная, с красными глазами, будто не спала всю ночь. Невилл вообще не пришёл на завтрак.

Народу за гриффиндорским столом было мало. Те, кто пришёл, сидели тихо, не переговариваясь, и то и дело бросали на Гарри с Гермионой косые взгляды.

Эмили видела, как один из старшекурсников — какой-то шестикурсник с каштановыми волосами — наклонился к соседу и громко прошептал:

— Сто пятьдесят очков за одну ночь. Из-за того, что они шлялись. А мы теперь из-за них проиграем Кубок.

— Поттер вечно в центре скандалов, — ответил сосед. — Ещё на первом курсе набрал сто пятьдесят очков в последнюю минуту, а теперь сливает.

Эмили сжала вилку так, что та чуть не согнулась.

День тянулся медленно, как больной зуб.

На зельях Снейп был особенно ядовит. Он вызывал Гарри к доске, задавал каверзные вопросы и каждый его неправильный ответ сопровождал комментарием: «Мисс Грейнджер, вы, как я вижу, сегодня тоже не в форме. Сто пятьдесят очков — это, знаете ли, не шутка. Возможно, вам стоило бы меньше времени проводить в ночных коридорах и больше — за учебниками».

Гермиона молчала. Обычно она взрывалась, спорила, доказывала. А сегодня просто сидела, уставившись в стол, и не поднимала руки даже тогда, когда знала ответ.

На трансфигурации Макгонагалл была холодна и официальна. Она не сделала ни одного замечания о ночном инциденте — но её ледяное молчание говорило громче любых слов.

В коридорах на Гарри косились. Кто-то отворачивался, кто-то шептался за спиной. Одна первокурсница из Гриффиндора спросила у своей подруги: «Это из-за него мы теперь не выиграем Кубок?» — и подруга кивнула.

Эмили поймала себя на мысли, что хочет подойти к каждому из этих шептунов и сказать что-то очень резкое. Но она понимала: как слизеринка, защищающая гриффиндорцев, она только ухудшит положение. Её слова примут за насмешку или за предательство своего факультета.

Она ничего не могла поделать.

Гермиона перестала быть активной на уроках. Она больше не вскакивала с места, не выкрикивала ответы, не спорила со Снейпом. Она сидела тихо, как тень, и её рука с идеальными конспектами лежала на парте неподвижно.

Невилл вообще исчез. Он не показывался в Большом зале, не приходил на обед, не сидел в гостиной. Говорили, что он прячется в спальне и ни с кем не разговаривает.

Гарри держался. Держался — и это было видно. Он ходил с прямой спиной, отвечал на вопросы, не прятал взгляд. Но Эмили знала своего брата. Она видела, как напряжены его плечи. Как он сжимает кулаки, когда слышит очередной шёпот за спиной.

---

Разговор Эмили с Гарри

После ужина, когда Большой зал опустел, Эмили нашла Гарри в коридоре третьего этажа. Он стоял у окна, смотрел на чёрную гладь озера и, кажется, никого не замечал.

— Гарри, — позвала она тихо.

Он обернулся. В его глазах была усталость, которую не скрыть никакой прямой спиной.

— Эмили. Ты ещё не в подземельях?

— Хотела тебя найти.

Она подошла и встала рядом, тоже глядя на озеро. Стекло было холодным, но она не отодвигалась.

— Тяжёлый день, — сказала она.

Гарри усмехнулся. Безрадостно.

— Можно и так сказать. Сто пятьдесят очков. За одну ночь. Мы с Гермионой и Невиллом — герои-вредители.

— Ты не вредитель, — сказала Эмили. — Ты спасал дракона.

— А они не знают, — Гарри кивнул в сторону замка. — Они знают только, что Поттер опять нарушил правила и всех подставил.

— Им не обязательно знать правду, — ответила Эмили. — Но тебе — обязательно помнить её.

Гарри повернулся к ней. В его зелёных глазах (таких же, как у неё) блеснуло что-то похожее на надежду.

— Эмили…

— Я знаю, что говорят, — перебила она. — Что ты безрассудный. Что ты тянешь всех за собой. Что Гриффиндор из-за тебя проиграет Кубок. — Она помолчала. — Всё это — чушь.

Гарри молчал.

Эмили взяла его за руку. Тёплую, живую, родную.

— Послушай меня, Гарри. Даже если весь Хогвартс отвернётся от тебя. Даже если все будут показывать пальцем и шептаться за спиной. Я всегда буду за тебя. Понял? Всегда.

Гарри сглотнул. Он не плакал — Поттеры не плачут. Но его голос дрогнул, когда он ответил:

— Понял.

Они постояли так ещё минуту. Потом Эмили отпустила его руку.

— Иди в башню, — сказала она. — И скажи Гермионе… скажи ей, что я ею горжусь. Что вы все — молодцы.

— А Невиллу?

— Невиллу скажи, что он смелее, чем думает. И что те сто пятьдесят очков — не главное в жизни.

Гарри кивнул и пошёл к гриффиндорской башне. Эмили смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

---

Разговор Эмили с Гермионой

На следующее утро Эмили поймала Гермиону в библиотеке.

Грейнджер сидела за дальним столом, уткнувшись в книгу по истории магии, но глаза у неё были пустые — она не читала, а просто водила взглядом по строчкам.

— Гермиона, — Эмили села напротив.

— Привет, — тихо ответила та.

— Ты как?

— Нормально.

— Не похоже.

Гермиона подняла голову. Под глазами у неё залегли тени, волосы были собраны в небрежный пучок — обычно она никогда не позволяла себе такой небрежности.

— Сто пятьдесят очков, — сказала Гермиона глухо. — За одну ночь. Я никогда не теряла очки. Никогда. А тут — пятьдесят. И из-за чего? Из-за того, что мы делали правильное дело.

— Ты всё ещё считаешь, что это было правильно? — спросила Эмили.

Гермиона посмотрела на неё долгим взглядом.

— Да, — сказала она твёрдо. — Дракона нужно было спасать. Хагрид бы не справился. Норберт бы сжёг хижину или его бы нашли и усыпили. Мы сделали правильно.

— Вот видишь, — Эмили чуть улыбнулась. — Ты сама знаешь ответ.

Гермиона вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Я знаю. Но легче от этого не становится. Все смотрят на меня как на предательницу Гриффиндора.

— Пройдёт, — сказала Эмили.

Гермиона помолчала. Потом вдруг выпрямилась. В её глазах зажёгся знакомый огонёк — тот самый, который делал её лучшей ученицей школы.

— Знаешь что? — сказала она. — Сняли и сняли очки. Даже если сто пятьдесят за одну ночь. Даже если все теперь смотрят косо. В любом случае есть большой шанс, что мы ещё сможем отыграться. Кубок факультетов не выигрывают за один день. И не проигрывают за одну ночь.

Эмили улыбнулась.

— Вот это уже похоже на тебя.

Гермиона слабо, но искренне улыбнулась в ответ.