𝐛𝐮𝐫𝐧 𝐦𝐞 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

В 9:45 утра Бьянка уже стояла у входа в галерею, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, на которой старый граффити-кит всё ещё плыл среди выцветших звёзд. Сентябрьское солнце Северной Каролины уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать парковку жёлто-белым светом, который делал трещины в асфальте глубже, а высохшую траву, лезущую из них, — жёстче. Воздух был влажным, тем особенным способом, Девушка смотрела на Элм-стрит, где редкие машины проезжали по мокрому после вчерашнего ливня асфальту, и чувствовала, как где-то под рёбрами, в том самом месте, где пять лет назад жила надежда, пульсирует что-то тревожное, незнакомое. Что-то, что она не могла назвать, но что заставляло её пальцы теребить край блузки, пока ткань не начала мяться.

На ней были чёрные брюки-клеш, которые она купила в «Target» на распродаже в прошлом году, когда поняла, что старые уже не застегиваются после того, как перестала ходить в спортзал, потому что Нэйт сказал, что ей не нужно, что она и так красивая. Сверху была белая блузка с длинными рукавами — та, которую она надевала, когда нужно было выглядеть профессионально, но не слишком дорого, — и она уже успела помять её на спине, там, где прижималась к кирпичу, оставляя на белой ткани красноватые следы от пыли, въевшейся в стены бывшей текстильной фабрики.

В подсобке, в углу, рядом со сломанными подрамниками и стопкой афиш прошлой выставки, которые пожелтели по краям, потому что их напечатали на дешёвой бумаге, стояли её сумки. Две. Одна — чёрная, кожаная, с потертостями на углах, которую она купила в аутлете в Мертл-Бич три года назад, куда они ездили с матерью. Тогда она сказала: «Бери, дорогая, эта сумка будет с тобой долго». Вторая — спортивная, синяя, с логотипом «Carolina Panthers», которую она взяла у Нэйта в прошлом году, когда он сказал, что ему нужна большая, и отдал эту, не спросив. В сумках были вещи на две недели: джинсы, свитера, бельё, туалетные принадлежности в пластиковом пакете из «CVS» с застежкой-молнией, которая заедала на середине, и та самая записка, спрятанная между одеждой, потому что выбросить её не поднималась рука.

Бьянка смотрела на улицу, она чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, как кровь приливает к щекам, хотя на улице было всего двадцать три градуса, а в тени у стены — и того меньше. В горле пересохло, и она не могла понять, от жары или от того, что она не знала, кто придёт через пятнадцать минут. Мэдди сказала только, что заказ на четыре часа поступил через сайт, оплачен кредитной картой, имя — какое-то американское, она не запомнила. «Мужчина, — сказала Мэдди вчера по телефону. — Один. Четыре часа. Я даже не знаю, что ему показывать, но он уже заплатил, так что придётся».

И вот Бьянка стояла у входа, и в её голове крутились варианты. Может быть, это какой-нибудь богатый коллекционер из Шарлотт, который хочет купить всю серию и поэтому решил потратить время, чтобы разобраться в деталях. Может быть, профессор из университета, который пишет книгу о современном искусстве Юга. Может быть, просто сумасшедший, которому нечем заняться. Но где-то глубоко, там, куда она боялась заглядывать, пульсировала мысль, которую она отгоняла: «А что, если это он?» Бьянка отгоняла её, потому что это было глупо. Потому что зачем ему четыре часа? Потому что он уже был вчера, и она сказала ему, что ей есть с кем гулять, и он ушёл. Потому что нормальные люди не заказывают четыре часа экскурсии, чтобы посмотреть на ту же самую выставку, которую уже видели.

— Ты готова? — спросила Мэдди, выходя из двери с двумя чашками кофе в руках. Она протянула одну чашку Бьянке — пластиковую, с крышкой, из автомата, где кофе стоил доллар двадцать пять и пах жжёным, как кофе в закусочных на заправках «Sheetz», где водители грузовиков останавливаются в три часа ночи, чтобы не заснуть за рулём. — Держи. Тебе нужно. У тебя вид, как у человека, который не спал всю ночь и думал о том, какого идиота к нам занесло. Или о том, что этот идиот, может быть, не такой идиот. Я не знаю. Ты выглядишь так, как будто ждёшь не экскурсию, а... я не знаю. Как будто ждёшь, когда что-то случится.

Бьянка взяла чашку, пластик был горячим, почти обжигал пальцы, и она переложила её из одной руки в другую, пока тепло не стало терпимым. Она сделала глоток, и кофе оказался горьким, водянистым, как тот, который она пила в кафетерии университета Северной Каролины в Гринсборо, когда училась на искусствоведа, и жизнь казалась ей дорогой, которая ведёт куда-то, где её будут ждать.

— Немного нет, — ответила девушка. — Я не понимаю, какому идиоту понадобилось четыре часа экскурсии. У нас здесь картины на час, если очень медленно ходить и читать каждую этикетку вслух. Что он собирается делать четыре часа? Смотреть, как я дышу? Считать шаги, пока я хожу по залу? Или он думает, что если заплатит достаточно, то я начну рассказывать ему что-то, чего не рассказываю другим?

Мэдди усмехнулась, отпила свой кофе, и над чашкой поднялся пар, смешиваясь с утренним воздухом, который пах бензином от проезжающих машин и жареным цыпленком из «Bojangles'» за углом.

— Может, он коллекционер, — предположила подруга. — Или пишет статью для «Artforum». Или просто влюбился в экскурсовода и не знает, как ещё привлечь её внимание. Ты видела, как тот парень смотрел на тебя вчера? Я стояла у стойки, всё видела. Я даже брошюры перестала раскладывать, потому что было интереснее смотреть на вас. Он смотрел на тебя так, как будто ты — картина. Как будто он хотел понять, что ты чувствуешь. Или что у тебя под одеждой. Я не знаю. Мужики, они такие. Им всегда нужно то, что не даётся. А ты не даёшься. Ты вся из себя правильная, с этим своим Нэйтом, который приезжает, дарит кольца, а сам спит с женой. Ты ждёшь. А он, этот, с камерами... он, наверное, хочет быть тем, кто тебя разбудит. Или кто заберёт. Я не знаю.

Бьянка посмотрела на Мэдди, и в её глазах было что-то, что она не сказала. Она хотела сказать, что Нэйт не спит с женой, что они уже давно не спят, что жена спит одна, а Нэйт спит с ней, но только когда может вырваться, только когда жена не ждёт, только когда дочь не зовёт его почитать на ночь. Она хотела сказать, что кольцо, которое он подарил, лежит на тумбочке, и она не надела его сегодня, потому что не знала, хочет ли она быть той, кто носит кольца на левой руке. Но не сказала. Бьянка только сделала ещё один глоток кофе.

— Это не он, — произнесла девушка. — Тот парень из вчерашней экскурсии. Он не будет заказывать четыре часа. Он уже всё посмотрел. Он даже сфотографировал каждую картину. Ему больше нечего здесь делать. Это кто-то другой. Может быть, профессор из университета. Или коллекционер из Шарлотт. Или просто... я не знаю. Но это не он.

— Ладно, — ответила Мэдди. — Увидим. Может, это будет старый толстый коллекционер, который будет задавать глупые вопросы. А может, это будет тот, кто заставит тебя забыть про Нэйта на четыре часа. Я не знаю. Но я пойду, открою дверь. Кофе допивай.

Подруга ушла внутрь, и стеклянная дверь закрылась за ней. Бьянка осталась одна у стены, с пустой чашкой в руке, и смотрела на парковку, где асфальт трескался, а из трещин лезла высокая трава. Она смотрела на въезд с Элм-стрит, где старый дуб ронял жёлуди на асфальт, и они раскалывались под колёсами машин.

И тогда девушка увидела машину.

Это был не «Mercedes». Это был черный «Range Rover», с номерными знаками Северной Каролины. Машина припарковалась на том месте, где обычно стояла Бьянка — третье слева, у контейнера для мусора. Двигатель заглох, и в тишине, которая наступила, Бьянка услышала, как где-то на Элм-стрит проезжает грузовик с прицепом, гружённый чем-то тяжёлым.

Дверь открылась, и из машины вышел человек.

Бьянка смотрела, как он выходит, как его кроссовки ступают на потрескавшийся асфальт, как он закрывает дверь, не оглядываясь, как он идёт к входу, и солнце бьёт ему в спину, оставляя лицо в тени. Она не видела его лица. Она видела только фигуру — высокую, широкую в плечах, в черной футболке, в джинсах, которые были ей знакомы. Бьянка видела, как он идёт, как его шаги уверены, неторопливы, как у человека, который знает, куда идёт. Или который делает вид, что знает.

Он подошёл ближе, и солнце упало на его лицо, и Бьянка почувствовала, как жар приливает к щекам, как сердце пропускает удар, а потом бьётся быстрее, как кровь отливает от лица и приливает снова, и она не может это контролировать. Это был он. Тот, кто вчера стоял в дверях галереи и смотрел, как она уезжает. Тот, кто держал её за руку и спросил, не против ли прогуляться. Тот, чей палец до сих пор горел на её спине, как ожог, как напоминание о том, что девушка ещё может чувствовать.

Бьянка не ожидала его. Она ждала кого угодно — профессора, коллекционера, сумасшедшего, — но не его. Не того, кто уже был вчера. Не того, кто уже слышал её рассказ о картинах. Не того, кто уже всё видел. Она смотрела на него, и в голове у неё было пусто. Не потому, что не о чем было думать. А потому, что мыслей было слишком много, и они спрессовались в один ком, который нельзя было разобрать.

— Доброе утро, — произнес Рэйф.

Бьянка смотрела на него, и руки — влажные, она вытерла их о брюки, быстро, незаметно — сжимали пустую пластиковую чашку. Она чувствовала, как её лицо горит, как не может это скрыть, как её профессиональная улыбка — та, которую она надевала каждое утро, выходя из дома, — отказывается появляться.

— Вы... — начала девушка, и голос её сорвался, и она кашлянула, прочищая горло. — Вы заказали экскурсию? На четыре часа?

Он кивнул. Один раз.

— Рэйф Кэмерон, — сказал парень. — Да. Это я заказал.

Бьянка выпрямилась, расправила плечи, и её лицо приняло то выражение, которое она надевала для клиентов, — улыбка, которая не касалась глаз, спокойствие, которое было броней, холод, который был защитой.

— Доброе утро, мистер Кэмерон, — произнесла девушка. — Проходите, пожалуйста. Экскурсия начнётся через несколько минут.

Она повернулась и пошла к двери, чувствуя, как парень идёт за ней, как его тень падает на её тень, как где-то внутри, в том месте, которое она старалась не замечать, что-то дрожит. Бьянка открыла дверь, пропустила его в холл.

— Пройдёмте в первый зал, — сказала девушка.

Она пошла вперёд, не оборачивалась, не давала себе права обернуться. Бьянка вошла в первый зал, где висели картины, которые она показывала вчера, и остановилась перед первой — той, с белыми линиями на чёрном фоне. Она слышала, как парень вошёл следом, как его кеды ступают по деревянному полу.

Бьянка повернулась к нему, и её лицо было спокойным, но в глазах был лёд. Тот самый лёд, о котором кто-то написал в записке. Она смотрела на него, и в голове у неё было пусто. Не потому, что она не знала, что сказать. А потому, что она знала, что скажет то, что должна сказать, и это будет правильно.

— Зачем вам это? — спросила девушка. — Зачем вы заказали экскурсию на четыре часа? Вы уже были здесь вчера. Вы слышали всё, что я рассказывала. Вы видели все картины. Вы даже сфотографировали каждую. Зачем вам приходить снова? Зачем вы... — она запнулась, но взяла себя в руки, — зачем вы преследуете меня после клуба? Вы даже не знаете меня. Вы не знаете, кто я. Вы просто... тратите деньги. На что? На то, чтобы посмотреть на картины, которые вы могли бы посмотреть за полчаса? Или на то, чтобы посмотреть на меня? Зачем вам это? Ради чего?

Бьянка говорила, и её голос становился всё громче, хотя она не хотела этого. Она чувствовала, как жар приливает к лицу, как ладони становятся влажными, как дыхание сбивается. Она злилась. Не на него. На себя.

Рэйф смотрел на неё, и в его глазах не было того, что она ожидала увидеть. Не было вызова. Не было насмешки. Был лёгкий, едва заметный интерес, как у человека, который слушает музыку и пытается угадать следующую ноту. Его руки были в карманах джинсов, и он слегка покачивался на пятках, как будто стоять на одном месте было для него труднее, чем говорить.

— Не надумывайте много, — ответил Рэйф. — Я здесь ради картин. Вчера я пришёл, потому что хотел посмотреть выставку. Сегодня я пришёл, потому что хочу посмотреть её ещё раз. И потому что... — он помолчал, и его взгляд скользнул по её лицу, не задерживаясь, как будто он изучал её так же, как изучал картины, — потому что я хочу понять. Моя мать... она любила искусство. Она сама пыталась рисовать. У неё была мастерская в подвале, там пахло красками, и она могла сидеть там часами. Она говорила, что картины — это не то, что ты видишь. Это то, что ты чувствуешь, когда смотришь. Я тогда не понимал. А теперь... теперь я хочу понять. Что она чувствовала. Когда смотрела на то, что нарисовала. Когда видела, что получилось. Или не получилось. Я не знаю. Может быть, я просто ищу что-то. Или кого-то. Я не знаю.

Бьянка знала только, что это была ложь. Или не ложь. Или полуправда, которая была хуже лжи, потому что в ней была доля правды, которая заставляла слушать. Она знала, что он не пришёл ради картин. Она знала, что он пришёл ради неё. И это было оскорбительно. И это было... девушка не знала, что это было.

— Хорошо, — сказала Бьянка. — Тогда начнём.

Она повернулась к первой картине, и её лицо стало лицом экскурсовода — спокойным, профессиональным, лишённым всего лишнего. Она не смотрела на него.

— Первая серия, — начала девушка, — называется «Труднодостижимая любовь». Художница Рейчел Фостер из Ашвилла. Серия состоит из семи полотен, каждое из которых отражает разные грани любви, которую трудно добиться. Не потому, что она невозможна, а потому, что люди сами делают её сложной. Страх. Гордость. Ожидание. Всё, что мы надеваем на себя, как броню, чтобы не чувствовать боль.

Она замолчала, давая ему время посмотреть. Он стоял рядом, достаточно близко, чтобы девушка чувствовала тепло его тела, и она сделала шаг в сторону, увеличивая расстояние. Бьянка не смотрела на парня. Она смотрела на картину, на белые линии, которые вели к белому пятну, и думала о том, что, может быть, она уже дошла до этого пятна. Или никогда не дойдёт.

— Первая картина, — продолжила девушка, — «Пункт назначения». Белые линии на чёрном фоне — это наши попытки, наши движения, наши надежды. Белое пятно в центре — это то, что мы ищем. Или то, что ищет нас. Фостер говорит, что это пятно — не ответ. Это вопрос. Вопрос, который мы задаём себе, когда остаёмся одни. Когда свет гаснет и мы остаёмся только с собой. Когда мы думаем: а что, если я никогда не найду то, что ищу? Что, если то, что я ищу, уже здесь, но я не вижу? Что, если я смотрю не туда?

Она говорила, и её голос был ровным, но она чувствовала, как слова застревают в горле. Потому что она говорила о себе. О том, как искала то, что, может быть, уже было рядом. О том, как она смотрела на Нэйта и думала, что это — её пункт назначения. О том, как она ждала, и ждала, и ждала, и белое пятно в центре чёрного полотна пульсировало, как вопрос, на который Бьянка не знала ответа.

Девушка не смотрела на Рэйфа. Она смотрела на картину. Но чувствовала, как он стоит рядом, как его дыхание, как его взгляд, который, она знала, скользил по её лицу, по её рукам, по её фигуре.

Девушка перешла ко второй картине, потом к третьей, четвёртой, пятой, шестой, седьмой. Она рассказывала о любви, которую трудно добиться. О любви, которая требует жертв. О любви, которая сжигает. О любви, которая не приходит, даже когда ты ждёшь. Она говорила, и её голос был ровным, но она чувствовала, как парень смотрит на неё, и это было тяжело, как тот самый вопрос, который она прочитала в записке.

Бьянка не знала, почему он здесь. Она не знала, зачем ему эти четыре часа. Она знала только, что когда она смотрела на картину с ожиданием, она видела не фигуру на берегу. Она видела себя. Себя, которая ждала. Себя, которая стояла и смотрела на горизонт, и знала, что корабль не придёт, и всё равно стояла. Потому что если уйдёт, то не узнает. А не знать — хуже, чем ждать.

И когда девушка перешла ко второй серии — к «Семи смертным грехам», к картине с похотью, на которой две фигуры сливались в одну, как глина, как тесто, как что-то, что потеряло форму, — она почувствовала его взгляд на своей спине, на своих бёдрах, на том месте, где брюки облегали её тело. Бьянка знала, что парень смотрит. Она знала, что Рэйф, наверное, думает о том, как она выглядит без одежды.

И это было правильно. Это было то, что она ожидала. Это было то, что девушка знала. Рэйф — не тот, кто пришёл ради искусства. Он — тот, кто пришёл ради неё. И это было оскорбительно. И это было... она не знала, что это было.

Девушка чувствовала, как её руки становятся влажными, как сердце бьётся быстрее, как где-то внизу живота, в том месте, о котором она старалась не думать, зарождается что-то, что она не могла назвать. Не страх. Не гнев. А что-то другое. Что-то, что было похоже на ответ. На тот самый вопрос, который он задал в записке.

«У тебя ледяные глаза. Их возможно растопить?»

Бьянка не знала. Она знала только, что когда смотрела на картину с похотью, видела не фигуры на холсте. Девушка видела его руку на своей спине. Она чувствовала его палец, скользящий по позвоночнику. Она помнила, как её кожа покрылась мурашками, и как замерла, и как выдохнула, когда парень убрал руку.

И это было неправильно. Это было неправильно, потому что Бьянка была не той, кто смотрит на таких, как он. Она была той, кто ждёт Нэйта. Она была той, кто носит кольца на левой руке. Она была той, кто получает красные розы, пока жена получает белые. Она была той, кто не вырывается.

И время прошло. Быстрее, чем Бьянка ожидала. Намного быстрее.

Девушка бросила взгляд на часы, которые висели в холле над стойкой — большие, круглые, с римскими цифрами и маятником, который качался туда-сюда. Часы были старыми, наверное, ещё с тех времён, когда фабрика работала, и их повесили здесь, потому что они были красивыми, а может быть, потому что никто не хотел их выбрасывать. Стрелки показывали 11:15. Один час пятнадцать минут. Не четыре часа. Бьянка показала всё за один час пятнадцать минут.

Девушка остановилась в холле, повернулась к Рэйфу. Профессиональная улыбка — та, которую она надевала для клиентов, та, которая не касалась глаз, — сияла на её лице, но внутри чувствовала странное облегчение. Всё. Закончилось. Бьянка может уйти. Может собрать вещи. Может дождаться Нэйта. Может поехать в его дом, где на стенах висят фотографии его жены, и где она будет жить неделю.

— На этом наша экскурсия подошла к концу, мистер Кэмерон, — сказала Бьянка. — Надеюсь, вам было интересно. Если у вас есть вопросы, вы можете связаться с галереей по электронной почте или телефону. Контакты есть на сайте.

Девушка сделала шаг к выходу, давая понять, что пора прощаться.

Но Рэйф не двинулся с места. Он стоял, смотрел на неё.

— Вы закончили? — спросил парень. — Экскурсия?

— Да. Мы прошли все залы. Я показала все картины, которые входят в экспозицию. Если вы хотите ещё раз посмотреть что-то, я могу...

— Я заказал четыре часа, — перебил Рэйф. — Четыре часа, мисс Паркер. Вы показали всё за час пятнадцать. У нас остаётся два часа сорок пять минут.

Бьянка посмотрела на парня, и её улыбка медленно угасала. Она чувствовала, как её лицо становится серьёзным, как брови сдвигаются, как в голове начинают крутиться слова, которые она хочет сказать, но не может, потому что он прав. Рэйф прав. Он заплатил за четыре часа. И четыре часа — это четыре часа, а не час пятнадцать. Даже если картин больше нет. Даже если она уже рассказала всё, что знала.

— Мистер Кэмерон, — начала Бьянка, — я показала вам всё, что есть в галерее. Все картины. Все залы. Я не могу придумать то, чего нет. Если вы хотите, я могу провести вас по второму кругу, но...

— Не надо. Я уже всё видел. Но время осталось. Оно оплачено.

Бьянка посмотрела на парня, и в её груди поднималось что-то — не злость, нет, что-то другое. Что-то, что было похоже на раздражение, смешанное с... она не знала с чем. С ощущением, что её поставили в угол, из которого нет выхода. Что её купили. Что её время, её внимание, её присутствие — всё это стало товаром, который можно оплатить кредитной картой «American Express» и использовать по своему усмотрению, как используют номер в гостинице, как используют столик в ресторане, как используют всё, за что заплатили.

— У меня такое ощущение, — сказала девушка, — что вы меня купили. Что вы заплатили деньги, и теперь думаете, что можете делать со мной всё, что захотите. Что я должна сидеть и ждать, пока вы решите, что делать с оплаченным временем. Как будто я — вещь. Как будто меня можно купить.

Бьянка смотрела на него, и её глаза были ледяными — теми самыми ледяными глазами, о которых написали в записке. Она ждала, Рэйф скажет что-то. Что он обидится. Что он скажет, что девушка не права. Что он скажет, что она — истеричка, которая надумывает то, чего нет. Что он скажет, что просто хотел посмотреть на картины, а Бьянка всё усложняет, потому что у неё проблемы с мужчинами, потому что она ждёт того, кто не придёт, потому что она боится, что если кто-то придёт, она не сможет его отпустить.

— Я купил не вас, — ответил Рэйф. — Я купил ваше время. Есть разница. Я не просил вас делать то, что вы не хотите. Я не просил вас улыбаться, когда вы не хотите улыбаться. Я просто... заплатил за четыре часа, чтобы слушать, как вы рассказываете о картинах. Вы рассказали. Теперь время ещё есть. И я не хочу, чтобы вы просто сидели и ждали. Я хочу предложить вам... поехать в одно место.

Бьянка смотрела на него, и в её голове было пусто. Не потому, что она не знала, что сказать. А потому, что она знала, что скажет, и это будет правильно. Это будет то, что она должна сказать, потому что она — женщина, которая ждёт Нэйта, которая носит кольца на левой руке, которая получает красные розы, пока жена получает белые. Бьянка — та, кто не вырывается. Та, кто стоит на берегу и смотрит на горизонт. Та, кто написала на своей стене слово «Жди» и смотрит на него каждый день, когда просыпается.

— Я не поеду с вами. Я не...

— Это ресторан, — перебил Рэйф. — На Баттл-Граунд-авеню. «The Iron Gate». Там на стенах висят картины. Местные художники. Я был там несколько раз. Картины не такие, как здесь, но они... они о чём-то говорят. Я заметил, что вы любите искусство. Не как работу, а как... что-то, что вы чувствуете. Я хочу... я хочу услышать, что вы скажете о других картинах. О тех, которые не входят в вашу работу. О тех, которые вы выбираете сами.

Бьянка почувствовала, как в её груди что-то дрогнуло. Не лёд. Не гнев. А что-то другое. Что-то, что было похоже на... удивление. На то, что Рэйф заметил то, что она не показывала. Что он увидел её в её словах, в её голосе, в том, как она говорила о картинах, которые были для неё больше, чем просто работой. Что он понял то, что Нэйт не понимал никогда, потому что Нэйт не слушал, Нэйт смотрел на неё, но не видел, Нэйт дарил ей кольца и платья, которые выбирала секретарша, и думал, что этого достаточно.

— Это плохое решение. Поехать с вами. Это... это будет выглядеть как...

— Как свидание? — закончил Рэйф за неё, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Это не свидание, мисс Паркер. Это продолжение экскурсии. Мы будем говорить о картинах. Вы будете рассказывать, я буду слушать. Я заплатил за четыре часа, вы отработали час пятнадцать. Осталось два сорок пять. Мы можем провести их здесь, в пустой галерее, где вы будете смотреть на часы и ждать, когда я уйду. Или мы можем поехать в ресторан, где есть картины, и вы будете рассказывать о них. Выбор за вами.

Бьянка смотрела на парня, и думала о том, что он прав. Что это не свидание. Что это просто продолжение. Что у неё есть выбор. Остаться здесь, в галерее, где всё знакомо, где всё безопасно, где она знает каждую картину, каждый зал. Или поехать с ним в ресторан, где висят картины, которые она не знает, и говорить о них, как будто они — это не работа, а что-то другое. Что-то, что она выбирает сама.

Бьянка подумала о том, что Нэйт приедет в шесть. Что у неё есть время. Что она может поехать, посмотреть картины, вернуться, собраться и уехать. Что это ничего не изменит. Что это просто... работа. Оплаченное время. Которое нужно провести с пользой. Которое девушка должна провести, потому что Рэйф заплатил, потому что галерея приняла деньги, потому что Мэдди уже, наверное, заказала новые брошюры или купила кофе, который всё равно невкусный.

Девушка посмотрела на часы. 11:20. Четыре часа экскурсии закончатся в два. У неё будет время вернуться, забрать вещи, переодеться, дождаться Нэйта. Если она поедет. Если она не поедет, то будет сидеть в галерее, смотреть на часы, ждать, когда пройдут эти два часа сорок пять минут, и думать о том, что она могла бы увидеть другие картины. О которых ей не нужно было бы рассказывать по буклету, который выучила наизусть. Которые она могла бы объяснять так, как сама их понимает.

— Ладно.

Бьянка сказала это, и слова были правильными, но внутри она знала, что это не совсем правда. Она ехала не за картинами. Она ехала, потому что хотела понять. Понять, зачем ему это. Понять, почему Рэйф не уходит. Понять, что будет, когда согласится.

— Машина на парковке. Я подожду вас у выхода.

— Ты что, серьёзно? — раздался голос Мэдди у неё за спиной.

Бьянка обернулась. Мэдди стояла у стойки, и её глаза были широко открыты, а брови подняты так высоко, что они почти исчезли под чёлкой, которую она подстригла на прошлой неделе в салоне «Great Clips» на Тейт-стрит, и теперь она была недовольна, потому что они отрезали больше, чем просила. В руке была кружка с кофе, который уже остыл, потому что она забыла его допить, когда смотрела, как Бьянка и Рэйф ходят по залам, как он слушает, а она говорит, как он смотрит на неё, а девушка не смотрит на него, но чувствует его взгляд.

— Серьёзно, — ответила Бьянка. — Он заплатил за четыре часа. Я отработала час пятнадцать. Осталось время. Мы поедем в ресторан, там есть картины. Я расскажу о них. Это продолжение экскурсии.

Мэдди усмехнулась.

— Конечно, продолжение, — сказала подруга. — Просто смотри, Бьянка. Не делай глупостей. Ты же знаешь, что он не за картинами пришёл. И ты не за картинами едешь. Но это не моё дело. Твоя жизнь. Твой выбор. Только... будь осторожна. И если опоздаешь к Нэйту, скажи, что я тебя задержала. Прикрою. Как всегда.

— Я не опоздаю. Я вернусь к двум. У меня будет время. Я соберу вещи. Нэйт приедет в шесть. Всё будет как всегда.

_________________________

Ресторан назывался «The Iron Gate», и он стоял на Баттл-Граунд-авеню с 1978 года, если верить медной табличке у входа, которая позеленела от времени и стала читаться только под определённым углом, когда солнце падало на неё с запада. Здание было из красного кирпича, такого же, как фабрика, где сейчас была галерея Бьянки, только здесь кирпич был старее, с выщерблинами, в которых застряла копоть, оставшаяся ещё с тех времён, когда по улицам Каролины ездили трамваи, а фабрики работали в три смены. Вход охраняли кованые железные ворота, которые дали ресторану имя — тяжёлые, чёрные, с узором из виноградных лоз и листьев.

Внутри было не так, как в тех местах, куда её водил Нэйт.

Там, в ресторанах, куда Нэйт заказывал столики с видом на океан или на город, всё было правильным до оскомины. Белые скатерти из египетского хлопка. Три бокала на каждого — для воды, для красного вина, для белого, — и официанты в чёрных жилетах, которые знали, что такое трюфельное масло, и никогда не спрашивали, что это. Там пахло деньгами, которые не пахнут ничем, и дорогими духами, которые пахнут тем, что у тебя никогда не будет, и тем особым запахом уверенности, который бывает у людей, которые знают, что они здесь свои. Там официанты называли Нэйта по имени, и он заказывал столик у окна, и вино, которое он выбирал, стоило больше, чем её аренда за месяц, и Бьянка сидела, улыбалась, и чувствовала, как её платье — то, которое выбрала секретарша — прилипает к спине, и думала о том, что она здесь чужая. Чужая среди этих людей, которые говорили о фондовых индексах и яхтах, и чьи жены носили кольца на правой руке, а не на левой, как она.

Здесь было по-другому.

Здесь не было скатертей. Столы были деревянными, из толстых досок, которые когда-то были частью пола на этой же фабрике, и на их поверхности были видны годовые кольца. На каждом столе стояла стеклянная банка из-под «Mason» с цветком герберы — ярко-оранжевой, жёлтой, красной, — и свеча в таком же стакане, который когда-то, наверное, держал консервированные персики, которые мать Бьянки покупала в «Food Lion» и ставила в погреб на зиму. Пол был бетонный, полированный, с трещинами, которые залили эпоксидной смолой, и в этих трещинах отражался свет ламп — длинных, стеклянных, подвешенных на стальных тросах к потолочным балкам. Лампы были старыми, фабричными, с толстым стеклом, которое когда-то защищало лампочки от вибрации станков, а теперь разбрасывало свет по залу мягкими, рассеянными кругами.

Стены были из красного кирпича, оставленного нетронутым, только покрытым матовым лаком, который делал их влажными на вид, как будто они только что пережили ливень. Кирпич был неровным, с выщерблинами, в которых застряла белая краска — следы от старых вывесок, которые сняли, но не смогли отчистить до конца. Кованые железные ворота, давшие ресторану имя, были вмонтированы в стену слева от входа, и их чёрные прутья отбрасывали на пол узорчатые тени.

На стенах висели картины — не те, которые были в ресторане Нэйта, с охотниками и лошадьми, с кровью на снегу, которая была такой яркой, что казалась настоящей. Здесь были современные картины, большие, яркие, с резкими линиями и цветами, которые кричали, не стесняясь, как подростки, которые впервые надели яркую одежду и поняли, что им идёт. Одна из них висела прямо перед столиком, который выбрал Рэйф, — огромное полотно, почти во всю стену, на котором был изображён город, но не таким, каким его видят с вертолёта или с высоты небоскрёба, а таким, каким его видишь, когда идёшь по улице в дождь, и всё расплывается, и огни становятся пятнами, и ты не знаешь, где ты находишься, но знаешь, что это твой город. Краска была наложена широкими мазками, и в некоторых местах она была такой толстой, что казалась рельефной, как штукатурка на старых стенах, которую наносили слоями, чтобы скрыть трещины, а потом сами трещины стали частью узора.

Рядом висела другая — поменьше, с ярко-жёлтым фоном, на котором были написаны слова «ты здесь», но не чёрными буквами, как в галерее, а красными, кривыми, как будто их писали в спешке, боясь, что кто-то увидит. Краска была нанесена не кистью, а, кажется, пальцем — в одном месте краска потекла, и эта капля застыла, как капля крови, которая не успела упасть. Бьянка смотрела на эти слова, и думала о том, что в галерее такие же слова висели на пятой картине Фостер, но там они были вопросом, а здесь — утверждением. «Ты здесь». Не «ты здесь?» с дрожью в голосе, а «ты здесь» — как факт, который не требует подтверждения. Как те слова, которые она хотела услышать от Нэйта, но слышала только «я разведусь, просто подожди».

Бьянка села за столик у окна, выходящего на Баттл-Граунд-авеню, и положила свою чёрную сумку на соседний стул. Стул был из чёрного металла, с кожаным сиденьем, которое было продавлено теми, кто сидел здесь до неё, и она чувствовала, как её бёдра утопают в этой продавленности, как будто она садилась в чужую память. Она смотрела вокруг, и в голове крутилось одно и то же: здесь было не так, как в тех ресторанах, куда её водил Нэйт. Здесь было... проще. Или сложнее. Она не знала.

Рэйф сидел напротив. Он смотрел на картины, как будто давал ей время осмотреться, как будто знал, что ей нужно привыкнуть к этому месту, к этому свету, к этому запаху, который был запахом настоящей еды, а не запахом денег. Бьянка заметила, что волосы парня были влажными — может быть, он мыл их сегодня утром, а может быть, просто пот на лбу выступил, когда они шли от машины, и этот пот смешался с тем, что осталось от того ливня, который прошёл вчера и оставил лужи на парковке у галереи.

Официант подошёл к столику — молодой парень в чёрных джинсах и белой футболке с логотипом «Pabst Blue Ribbon», который был таким выцветшим, что почти не читался. На его шее была татуировка, которая начиналась за ухом и уходила под воротник — ветка с листьями, которые были похожи на кленовые, и одна птица, которая сидела на этой ветке и смотрела в сторону, как будто ждала, когда можно будет улететь. В ухе была серьга — маленькое серебряное кольцо, которое блеснуло, когда он наклонился, чтобы поставить перед ними меню. Меню было напечатано на крафтовой бумаге, прикреплённой к деревянной дощечке скрепкой, которая уже заржавела, и Бьянка заметила, что на обороте был нарисован углём портрет женщины, которая улыбалась, но улыбка была грустной, как у тех, кто знает, что скоро уйдёт, и не хочет, чтобы те, кто остаётся, грустили.

— Красное вино, — сказал Рэйф, даже не глядя на карту вин, которая лежала перед ним, скрученная в трубочку и перевязанная бечёвкой. — «Malbec». Из той партии, которая пришла на прошлой неделе из Аргентины. И обед на двоих. Пусть принесут то, что сегодня лучшее. Что шеф рекомендует.

Официант кивнул, и его серьга качнулась, отразив свет ламп, и на стене на секунду появился маленький зайчик, который тут же исчез. Он ушёл, и Бьянка осталась сидеть, глядя на свои руки, которые лежали на столе, на кольцо, которого не было на пальце, на пустоту, которая была на его месте.

В кармане её брюк завибрировал телефон.

Вибрация была короткой, два удара — сообщение. Девушка достала его, и экран загорелся, и она увидела имя: Нэйт.

«Заеду в 6, как договаривались. Не опаздывай».

Бьянка не ответила. Она положила телефон на стол экраном вниз, и стекло глухо стукнуло о дерево.

Девушка подняла глаза и посмотрела на Рэйфа.

Он сидел, откинувшись на спинку стула. Парень не смотрел на её телефон. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла назвать. Не любопытство. Не вопрос. А что-то, что было похоже на ожидание. Как у человека, который знает, что она скажет что-то, и готов слушать, но не будет торопить.

— Ешь, — бросил Рэйф, кивнув на тарелки, которые официант поставил перед ними, пока она смотрела в телефон. — Всё уже оплачено. Шеф сегодня делает ребрышки в медовом соусе и картофель с розмарином. И салат из рукколы с пармезаном. Я взял два. Если не нравится, можем заказать что-то другое. Но это здесь лучшее.

Бьянка посмотрела на тарелку. Ребрышки были тёмными, почти чёрными, с карамелизированной корочкой, которая блестела, и от них поднимался пар, который пах медом, соевым соусом и чем-то острым, от чего в носу защипало. Картофель был запечён с розмарином.

Девушка не была голодна. Она не была голодна с того дня, когда Нэйт сказал ей «я разведусь» в первый раз, и она поверила, и с тех пор еда стала для неё чем-то, что нужно было съесть, чтобы не упасть в обморок на работе. Но запах был таким, что желудок, который Бьянка почти не чувствовала, вдруг напомнил о себе. Она взяла вилку — тяжёлую, из нержавейки, с длинной ручкой, которая была удобнее, чем те, в ресторанах Нэйта, где вилки были слишком тонкими и скользили в пальцах. Отрезала кусочек мяса, и нож вошёл в него легко, как в масло, и из мяса вытек прозрачный сок, смешанный с медовым соусом. Девушка поднесла кусочек ко рту, и вкус был сильным, почти резким, с привкусом дыма и перца, который обжёг язык, но не так, как жжёт вино, а так, как жжёт что-то, что ты давно не пробовал и забыл, что любишь.

Бьянка положила вилку. Посмотрела на стены.

— Вы хотели поговорить о картинах. О чём вы хотите узнать?

Рэйф отодвинул свою тарелку — он почти не притронулся к еде, только отпил вино, оставив на бокале следы пальцев, — и посмотрел на неё.

— Расскажите о тех, которые висят на стене слева. Что вы видите?

Бьянка посмотрела на картину, и её лицо стало лицом экскурсовода — спокойным, профессиональным, лишённым всего лишнего. Она смотрела на размытые огни, на фигуру человека, который шёл по улице, и знала, что должна сказать что-то правильное, что-то из буклета, которого здесь не было.

— Город, — сказала девушка. — Дождь. Огни. Человек, который идёт по улице, и его фигура размыта. Художник использует технику импрессионистов — мазки, которые не создают чётких форм, а только намёки на них. Он хочет показать не город, а ощущение от города. Ощущение, что ты идёшь по улице, и всё вокруг тебя течёт, меняется, исчезает, как только ты отводишь взгляд. Это одиночество. Не то, которое бывает, когда ты один, а то, которое бывает, когда ты среди людей, но никто тебя не видит. Когда ты смотришь на витрины и видишь не товары, а своё отражение, которое плывёт по стеклу, как привидение. Как те огни на картине — они есть, но их нет. Они смываются дождём, как всё, что мы пытаемся удержать.

Бьянка говорила коротко, сухо, как читала этикетки в галерее, когда не хотела, чтобы кто-то задавал вопросы. Она не смотрела на Рэйфа. Девушка смотрела на картину, на размытые огни, на фигуру, которая была похожа на неё, когда она шла по Элм-стрит после работы и знала, что дома её никто не ждёт, и что в холодильнике стоит вчерашний кофе, который она выльет в раковину, и что телевизор она включит, чтобы был шум, а не тишина.

— А та? — спросил парень, кивнув на картину с надписью «ты здесь». — Что вы видите там?

— Это не искусство, — ответила Бьянка, и её голос стал холоднее. — Это граффити. Кто-то написал на стене слова, которые хотел сказать, но не мог. Или хотел услышать, но не слышал. «Ты здесь» — это не вопрос. Это утверждение. Это напоминание. Себе. Или тому, кто смотрит. Что ты есть. Что ты существуешь. Что даже когда ты чувствуешь себя пустотой, ты всё ещё здесь. Что даже когда ты думаешь, что тебя никто не видит, кто-то видит. Или, может быть, это просто... напоминание самому себе. Что ты не исчез. Что ты ещё здесь. Что ты ещё дышишь. Что ты ещё... ждёшь.

— А та, что над нами? Что вы видите там?

Бьянка подняла голову. Над ними, на стене, которая была выше остальных, потому что здесь когда-то был второй этаж, который потом убрали, оставив только балки, висела картина, которую не заметила, когда вошла. Она была маленькой, не больше листа бумаги, в простой чёрной раме, которая была такой узкой, что казалось, рамы нет, и картина висит сама по себе. На ней была изображена рука. Женская рука, с длинными пальцами, с обручальным кольцом, которое было чуть велико и сползало к суставу, как те кольца, которые носят женщины, которые похудели от горя, но не могут снять кольцо, потому что тогда придётся признать, что тот, кто его надел, уже не вернётся. Рука держала что-то — маленький белый цветок. Фон был чёрным.

Девушка смотрела на эту картину, и в её груди что-то сжалось. Не сердце. Что-то другое.

— Это не мой профиль. Я не искусствовед. Я экскурсовод. Я рассказываю о картинах, которые есть в галерее. О тех, которые я знаю. О тех, которые...

— Вы знаете, — перебил Рэйф, и его голос был спокойным, но в нём было что-то, что заставило девушку замолчать. Он не повышал голоса, не настаивал. Он просто сказал это, как факт, который не требует доказательств. — Вы знаете. Я видел, когда вы смотрели на ту картину с огнём в галерее. Вы знали, что она чувствует. Вы знаете, что чувствует эта рука. Что она держит. Почему она не разжимается. Почему она держит цветок, который уже, наверное, завял, но она всё ещё держит. Потому что если разжать, то останется пустота. А пустота страшнее, чем держать то, что уже умерло.

Бьянка смотрела на него, и в глазах был лёд. Тот самый лёд, о котором было написано в записке.

— Это моя работа. Рассказывать о картинах. Я рассказала. Вы хотели узнать — вы узнали. Мне пора.

Бьянка сделала движение, чтобы встать, но Рэйф не двинулся.

— Кто-то ждёт вас дома? — спросил парень. — Вчера, когда вы выходили из галереи, вы сели в чужую машину. Чёрный «Mercedes». Дорогая машина. Кто это был? Тот, кто ждёт вас сегодня? Тот, кто написал вам сообщение, когда вы сидели здесь, и положили телефон экраном вниз, чтобы не видеть его?

Бьянка замерла. Её рука, которая уже тянулась к сумке, застыла в воздухе. Девушка посмотрела на Рэйфа, и в её груди поднималось что-то, что она не могла контролировать. Не гнев. Не страх. А что-то, что было похоже на ярость. На то, что он не имеет права спрашивать. Что он не знает её. Что он не знает Нэйта. Что он не знает, сколько лет она ждала, сколько раз верила, сколько раз просыпалась одна, когда он уходил к жене, и слушала, как закрывается дверь, и знала, что он вернётся только тогда, когда жена уедет к родителям в Чарльстон, и тогда они смогут пожить вместе неделю, как настоящая семья, пока жена не вернётся.

— Это не ваше дело, — бросила Бьянка. — Кто меня ждёт, с кем я уезжаю, где я буду сегодня ночью — это не ваше дело. Вы заплатили за экскурсию. Вы получили экскурсию. Всё остальное — это не ваше дело. Вы не знаете меня. Вы не знаете, кто я. Вы не знаете, почему я... почему я...

Она не договорила. Она не могла договорить.

Девушка взяла бокал с вином, поднесла его к губам и в один глоток допила то, что оставалось. Бьянка поставила бокал на стол, взяла свою сумку, встала и пошла к выходу.

День умирал над Гринсборо, как умирают все сентябрьские дни в Северной Каролине — медленно, неохотно, цепляясь за каждую минуту света. Солнце опускалось за Голубой хребет, и его последние лучи падали на Элм-стрит длинными оранжевыми полосами. Небо над городом было того особенного цвета, который бывает только в конце лета, когда влажность уже спала, но воздух ещё помнит, каким он был в июле, — бледно-голубое, почти прозрачное, с розовыми прожилками на западе, там, где тучи, пришедшие из Теннесси, так и не пролились дождём и ушли дальше, на восток, к океану, оставив после себя только лёгкую дымку, которая висела над крышами.

Бьянка сидела на ступеньках своего подъезда, её чёрная сумка стояла рядом, прислонённая к перилам. Она смотрела на мигающий фонарь, который всё ещё делал своё дело — три секунды света, одна секунда тьмы, две секунды света, три секунды тьмы, — и думала о том, что, может быть, это единственное в её жизни, что никогда не менялось. Как её жизнь. Как её ожидание. Три секунды надежды, одна секунда тьмы, две секунды надежды, три секунды тьмы.

Бьянка вернулась из ресторана ровно в два, как и обещала себе. Забрала вещи из подсобки. Переоделась в то платье — бежевое, блестящее, которое выбрала секретарша, — и теперь сидела и ждала. Как всегда. Платье было красивым. Оно было дорогим. Оно было тем, что надевают женщины, у которых есть мужчины, которые выбирают для них одежду, но не выбирают их самих. Девушка надела его, потому что Нэйт просил. Потому что если бы она не надела, он бы спросил, почему. Потому что ей не хотелось объяснять, что она выбросила розы, которые он прислал, и оставила кольцо на полке, и что сегодня утром, когда она смотрела на себя в зеркало, увидела не ту женщину, которую Нэйт хотел видеть, а ту, которая устала быть той, кого видят, только когда жена уезжает.

В 17:58 она увидела его фары.

Чёрный «Mercedes» свернул на её улицу.

Нэйт вышел из машины. На нём был тот же костюм, что и вчера — тёмно-синий, «Brooks Brothers», сшитый на заказ портным, который брал мерки три раза, пока не добился нужной посадки, — только галстук был снят, и верхняя пуговица рубашки расстёгнута, и воротник был подвернут, как у человека, который провёл день в переговорах и устал, но не настолько, чтобы не улыбнуться, когда увидел её.

Нэйт наклонился и обнял её. Его руки были тёплыми, уверенными, и они обхватили плечи Бьянки, прижали к нему, и она почувствовала запах его одеколона — «Creed Aventus», который стоил четыреста долларов за флакон и пах березой и дымом.

— Боже, — сказал он, и голос был приглушённым, потому что его губы были у её виска, и Бьянка чувствовала его дыхание на своей коже. — Как я скучал по этому. По тому, что могу вот так спокойно касаться тебя. Без спешки. Без того, чтобы смотреть на часы. Без того, чтобы думать, что кто-то увидит. Ты не представляешь, Бьянка. Ты не представляешь, как это — ждать, когда можно будет просто... быть с тобой. Когда не нужно придумывать встречи, когда не нужно смотреть, не звонит ли Виктория, когда не нужно стирать с рук запах твоих духов, чтобы она не спросила. Ты не представляешь.

Мужчина отстранился, взял её лицо в ладони и поцеловал Бьянку. Поцелуй был долгим, медленным, не таким, как вчера в машине, когда он целовал её, не касаясь руками, боясь набраться запаха её духов. Теперь Нэйт не боялся. Теперь жена была далеко, в Чарльстоне, у родителей, в доме на Салливан-Айленд, где пахло солью и жасмином, и Бьянка могла целовать его столько, сколько хотела, и никто не спросит, почему его рубашка пахнет не так, как обычно. Никто не будет нюхать его воротник, когда он придёт домой. Никто не будет спрашивать, где он был, и смотреть на него, и ждать, что он скажет, и знать, что он лжёт.

Бьянка ответила на поцелуй, и её губы были холодными, как лёд, но Нэйт не заметил. Он никогда не замечал.

— Поехали, — бросил мужчина, беря сумки. — Дома всё готово. Я купил вино. То, которое ты любишь. «Каберне» из Напы, тот самый урожай, который ты сказала, что тебе нравится. И фильм, который мы хотели посмотреть, помнишь? Тот, с Джулией Робертс. «Эрин Брокович». Ты говорила, что хочешь его посмотреть, но у нас никогда не было времени. Теперь есть. Мы будем просыпаться вместе. Завтракать вместе. Я сделаю тебе кофе. Ты говорила, что я делаю хороший кофе. Помнишь? В тот раз, когда ты осталась у меня на ночь, когда Виктория была в Атланте на конференции.

Они ехали по Элм-стрит, мимо «Harris Teeter», где на стоянке уже горели жёлтые огни. Мимо «Bojangles'», где из вытяжки всё ещё валил пар, и запах жареной курицы проникал в машину, даже когда окна были закрыты, и этот запах смешивался с запахом кожи и освежителя, создавая что-то, что было похоже на запах её жизни — смесь дорогого и дешёвого, настоящего и поддельного, того, что она выбрала, и того, что выбрали за неё. Мимо светофора на пересечении с Грин-Вэлли-роуд, который, наконец, починили, и он горел зелёным.

Нэйт молчал несколько минут, и в машине было тихо, только радио играло тихо — станция «Kiss 95.1», та же, что всегда, и песня была про любовь, которая не умирает, и про обещания, которые дают под дождём, и про то, как двое смотрят в одном направлении.

— Почему ты не ответила на моё сообщение? Я написал тебе днём. Ты прочитала? Или не было времени?

Бьянка смотрела в окно, на лес, который бежал мимо, и видела своё отражение в стекле — бледное, размытое, с глазами, которые были чёрными в темноте.

— Сегодня был тяжёлый день, — ответила девушка. — Экскурсия. Четыре часа. Тот парень, который был вчера, вернулся. Он заказал ещё одну экскурсию. На четыре часа. Я провела с ним всё утро. У меня не было времени смотреть в телефон. Мы ходили по залам, потом поехали в ресторан, там были картины, я рассказывала о них. Это была работа.

Она сказала это, и слова были правдой, но не всей правдой. У неё было время. Она смотрела на его сообщение, когда сидела в ресторане с Рэйфом. Она видела слова «заеду в 6, как договаривались» и положила телефон экраном вниз, потому что не хотела отвечать. Потому что не знала, что ответить. Потому что в тот момент она была в другом месте, с другим человеком, и её рука всё ещё горела там, где он держал её вчера.

— Четыре часа, — повторил Нэйт, и в его голосе было удивление, смешанное с чем-то, что она не могла назвать. Может быть, ревностью. Может быть, просто тем, что он не понимал, как можно потратить четыре часа на то, что он считал пустой тратой времени. — Что можно смотреть в галерее четыре часа? Там же картин на час, если медленно ходить. Кто этот парень? Коллекционер? Или просто... кто? Почему он не пошёл на обычную экскурсию, как все? Зачем ему четыре часа? И зачем ты поехала с ним в ресторан? Это не входит в твои обязанности. Ты могла сказать, что у тебя другие планы. Что ты занята. Что ты...

— Я не знаю, кто он, — отрезала Бьянка, и её голос был холоднее, чем она хотела. — Он рассказал, что его мать любила искусство. Что она рисовала. Что умерла, когда он был маленький, и он хочет понять, что она чувствовала, когда смотрела на картины. Я показала ему картины. Он слушал. Потом мы поехали в ресторан. Там тоже были картины. Я рассказала о них. Это была работа. Оплаченное время. Он заплатил, и я отработала. Как всегда. Как со всеми клиентами. Это не значит ничего. Это просто работа.

Бьянка сказала это, но внутри знала, что это не вся правда. Это была работа, но она была чем-то ещё. Она была вопросом, который не могла забыть. Она была прикосновением, которое не проходило.

Нэйт молчал. Он смотрел на дорогу, и его лицо было спокойным, но девушка видела, как его челюсть сжалась, как желваки заиграли под кожей, как его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели. Он не любил, когда Бьянка проводила время с другими мужчинами. Даже когда это была работа. Даже когда она рассказывала ему об этом. Он не ревновал — он был уверен в себе, в том, что она никуда не денется, что она будет ждать, как ждала пять лет, что она никуда не уйдёт, потому что куда ей идти? — но ему не нравилось, когда что-то выходило из-под контроля. Когда что-то происходило не по его плану. А план был прост: жена уезжает, они живут вместе неделю, она возвращается, и всё продолжается. Красные розы для любовницы, белые для жены. Удобно. Как две линии на одной дороге, которые никогда не пересекаются.

— А кольцо? Почему ты не надела кольцо, которое я тебе подарил? Я хотел, чтобы ты была в нём, когда мы приедем. Чтобы ты знала, что... что ты важна для меня. Что я думаю о тебе. Что я хочу, чтобы ты была со мной. Что...

— Что я важна для тебя, — повторила Бьянка. — Ты говоришь, что я важна для тебя. Но что это значит? Это значит, что ты даришь мне кольцо, которое надевают на левую руку? Это значит, что ты привозишь меня в свой дом, когда жена уезжает? Это значит, что я получаю красные розы, пока она получает белые? Это значит, что я жду, и жду, и жду, и ты говоришь «я разведусь, просто подожди»? Пять лет, Нэйт. Пять лет я жду. Пять лет я получаю красные розы. Пять лет я смотрю на кольцо на левой руке и думаю, что, может быть, сегодня ты скажешь, что всё кончено. Что ты ушёл от неё. Что я больше не вторая. Но ты не говоришь. Ты говоришь «жди». И я жду. А потом ты даришь мне кольцо, и я думаю, что, может быть, сейчас. Но нет. Это просто кольцо. Просто подарок. Просто... плата. За то, что я жду. За то, что я не ухожу. За то, что я всё ещё здесь.

Бьянка говорила, и её голос становился всё громче, и она чувствовала, как руки дрожат, как слёзы подступают к глазам, и девушке пришлось сжимать веки, чтобы они не вышли, чтобы Нэйт не увидел. Она говорила то, что держала в себе все это время, то, что говорила себе каждую ночь, когда он уезжал, то, что шептала в подушку, когда не могла уснуть, то, что хотела сказать ему сто раз, но не говорила, потому что боялась, что если скажет, то он уйдёт, и она останется одна. А Бьянка уже была одна. Она была одна всё это время. Просто не хотела себе в этом признаваться.

Нэйт молчал. Он не смотрел на неё. Мужчина смотрел на асфальт, который бежал под колёса, на белые линии, которые тянулись в бесконечность, на огни встречных машин, которые проносились мимо и исчезали в темноте, как те самые обещания, которые он давал и не выполнял.

Светофор впереди загорелся красным. Нэйт остановился, и машина замерла, и в тишине, которая наступила, Бьянка слышала, как работает двигатель на холостых оборотах, как где-то вдалеке сигналит грузовик, как её сердце бьётся где-то в горле, как её дыхание сбивается, и она не может это контролировать.

Нэйт повернулся к ней. Он протянул руку и притянул Бьянку к себе. Его пальцы обхватили её затылок, и она чувствовала, как его ладонь лежит на её волосах, как его кольцо на мизинце касается её шеи, и это было холодно, но она не отстранилась. Мужчина поцеловал её в лоб. Поцелуй был долгим, медленным, и она чувствовала его губы на своей коже.

— Я постараюсь, — прошептал Нэйт. — В течение месяца. Я решу всё. Документы. Адвокаты. Всё, что нужно. Я обещаю тебе, Бьянка. Я обещаю, что ты больше не будешь ждать. Я обещаю, что...

— Ты обещаешь... Ты всегда обещаешь. Неделя, Нэйт. А потом она вернётся, и ты уйдёшь, и я останусь одна. И буду ждать следующего раза. Когда она уедет снова. Или когда ты решишь, что пора. А я устала. Я устала быть второй. Я устала ждать.

Бьянка отвернулась к окну, и её лицо было мокрым, хотя она не плакала. Или плакала. Она не знала. Она знала только, что когда она смотрела на тёмный лес за окном, на редкие огни, которые мелькали в темноте, на вывеску мотеля «Econo Lodge», которая горела красным и синим и мигала, как тот фонарь у её подъезда, она видела не своё отражение.

Светофор переключился на зелёный. Нэйт нажал на газ, и машина двинулась дальше.

Дом Нэйта стоял в конце тихой улицы в районе Майерс-Парк, там, где деревья были старыми и высокими — дубы, которые помнили времена, когда Северная Каролина была маленьким городом, а не тем лабиринтом, которой она стал теперь. Улица называлась Квинс-роуд-Уэст, и на ней не было ни одной трещины в асфальте, потому что здесь платили налоги, которых хватало на то, чтобы чинить дороги вовремя, а не ждать, пока фонари начнут мигать, как в квартале Бьянки. Фонари здесь не мигали. Они горели ровно, уверенно, как будто знали, что их никогда не заменят, потому что они — часть этого мира, где всё правильно, где всё на своих местах, где жены спят с мужьями, а любовницы ждут в своих квартирах с мигающими фонарями, пока их позовут.

Машина въехала на подъездную дорожку, выложенную бетонными плитами, между которыми не росла трава, потому что её вырывали с корнем каждую неделю. Гараж был открыт, и внутри стояла вторая машина — белый «Lexus» RX 350, который Виктория водила, когда ездила в спортзал «YMCA» на Морхед-стрит и в салоны красоты на Парк-роуд и забирать Эллу из детского сада, который она посещала. На заднем сиденье «Lexus» Бьянка заметила детское кресло — розовое, с подголовником, на котором были нарисованы единороги.

Нэйт выключил двигатель, вышел из машины, открыл дверь Бьянки, и она вышла на подъездную дорожку, чувствуя, как её каблуки стучат по бетону.

Мужчина взял её сумки — чёрную, кожаную, с потертостями на углах, и понёс их к двери. Он открыл дверь ключом. Из дома пахнуло прохладой и тем особым запахом, который бывает в домах, где живут люди, у которых есть всё, чтобы этот запах был правильным — кондиционер, который работал на двадцать два градуса, освежитель воздуха «Febreze» с запахом хлопка, который продаётся в каждом «Walmart», и цветы, которые меняют каждые три дня, потому что Виктория заказывала их в цветочном магазине на Селвин-авеню, и они привозили свежие букеты каждый понедельник.

— Заходи, — сказал Нэйт, пропуская Бьянку вперёд. — Чувствуй себя как дома.

Девушка вошла, и первое, что она увидела, была фотография в гостиной.

Фотография висела над камином, в тяжёлой серебряной раме. Рама была куплена в «Pottery Barn» в торговом центре «SouthPark», и на ней были выгравированы инициалы «L» — первая буква фамилии, которую Виктория носила с гордостью, как носят знаки отличия, подтверждающие, что ты принадлежишь к определённому кругу. На фотографии был Нэйт. Он стоял, держа на руках девочку лет четырех, с кудрявыми волосами, которые вились так же, как у Виктории, и улыбкой, которая была такой же широкой, как его. Элла. Она слышала это имя сто раз, но никогда не видела её лица. Теперь она видела. Девочка была красивой — той особенной красотой, которая бывает у детей, которые знают, что их любят. На ней было розовое платье с оборочками, и в волосах — белая лента, которая была завязана бантом.

Рядом с Нэйтом стояла женщина — высокая, стройная, с каштановыми волосами, собранными в хвост, и улыбкой, которая была спокойной, уверенной, как у человека, который знает, что этот дом — её. Виктория. На ней было белое льняное платье, которое подчёркивало загар, и на шее — тонкая золотая цепочка с кулоном в виде сердца. Она целовала Нэйта в щёку, и на лице было то выражение, которое бывает у женщин, которые любят и знают, что их любят. Все улыбались. Нэйт улыбался своей широкой, уверенной улыбкой, той, которую она видела, когда он говорил «я разведусь, просто подожди». Элла улыбалась, показывая щербинку между передними зубами — та самая щербинка, которая, наверное, появилась, когда она упала с велосипеда в прошлом году, и Нэйт отвёз её в детскую больницу, и они сидели там три часа, и он держал её за руку, пока врач зашивал губу. Виктория улыбалась, и в её глазах было что-то, что Бьянка не могла назвать. Счастье. Или просто уверенность. Или то, что бывает, когда ты не знаешь, что у твоего мужа есть любовница, которая ждёт, когда ты уедешь, чтобы занять твоё место на неделю.

Бьянка застыла перед фотографией, и её руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Она смотрела на эту семью, на эту жизнь, которая была у неё отнята, хотя никогда ей не принадлежала. Девушка смотрела на Нэйта, который держал на руках дочь, и думала о том, что он никогда не будет держать на руках её детей. Что она никогда не будет стоять рядом с ним на такой фотографии. Что она будет той, кто приходит, когда жена уезжает, и уходит, когда жена возвращается. Что она будет той, чьё имя не произносят вслух, чьё лицо не висят на стенах, чья жизнь происходит в тени. Что она будет той, кто смотрит на чужие фотографии и думает: «А что, если?»

Нэйт подошёл к ней сзади. Его рука легла на её плечо, и Бьянка вздрогнула.

— Я могу снять их, — сказал мужчина. — Если они тебя смущают. Я уберу их на время, пока ты здесь. В гараж. Или в спальню Эллы. Чтобы тебе было комфортно. Чтобы ты не думала о...

— Не утруждай себя, — перебила Бьянка. — Они здесь живут. Это их дом. Я просто... гостья. Как та, кто приходит, когда никого нет, и уходит, когда возвращаются хозяева. Не нужно ничего убирать. Это ничего не изменит.

Нэйт молчал несколько секунд, и девушка чувствовала, как он смотрит на неё, как его взгляд скользит по её лицу, по её рукам, по её платью. Мужчина сжал плечо Бьянки, и она почувствовала, как пальцы впиваются в её кожу, как он хочет, чтобы она повернулась, чтобы она посмотрела на него, чтобы она забыла о фотографии, о жене, о дочери, о той жизни, которая была не её.

— Иди прими джакузи, — сказал Нэйт. — Пока я приготовлю ужин. Вино уже открыто, я поставлю его на стол. Иди, расслабься. Не думай ни о чём. Ты здесь. Мы вместе. Никто нам не помешает. Только ты и я.

Бьянка кивнула и прошла через гостиную, мимо дивана из коричневой кожи, который стоил больше, чем её машина, и на котором, наверное, Элла смотрела мультики по утрам, и Виктория пила кофе, листая «Southern Living». Мимо кофейного столика из стекла и металла, на котором лежали журналы «Architectural Digest» и «Garden & Gun», и пульт от телевизора, и маленькая деревянная шкатулка, в которой Виктория, наверное, держала пульт от камина. Мимо книжных полок, на которых стояли книги, которые никто не читал, потому что они были куплены, чтобы заполнить пространство — томики классики в кожаных переплётах, которые продаются наборами по двенадцать штук, и альбомы с фотографиями, несколько романов, которые, может быть, Виктория читала в отпуске, но Бьянка не знала, потому что не знала, что Виктория читает, что она любит, что она чувствует, когда просыпается утром и видит лицо мужа, который спит рядом.

Зато Бьянка знала, где джакузи. Она была здесь раньше. В те редкие дни, когда Виктория уезжала, а Нэйт звал её, и девушка приезжала, они жили здесь, как будто это было нормально. Джакузи была в ванной комнате на первом этаже, рядом со спальней, где они спали, когда Бьянка была здесь. Ванная была большой, с полом из чёрного мрамора, который блестел, как зеркало, и стенами, выложенными плиткой цвета слоновой кости. На полке стояли флаконы с шампунями и гелями для душа — «Aveda», «Kiehl's», те марки, которые продаются в магазинах, куда девушка не заходила, потому что знала, что не сможет себе позволить. Джакузи была угловой, белой, с гидромассажем, который работал от панели с кнопками, на которых были написаны слова на английском, но она никогда их не читала, потому что знала, как включить. Вода уже была набрана — он приготовил всё заранее, и пар поднимался над поверхностью.

Бьянка разделась, платье упало на пол. Оно легло на чёрный мрамор бежевым пятном, и на секунду ей показалось, что это не платье, а она сама лежит на полу, сброшенная, ненужная, ждущая, когда её поднимут. Затем сняла бельё — чёрное, кружевное, то, которое купила в «Victoria's Secret» в торговом центре «SouthPark» в прошлом месяце, когда думала, что, может быть, сегодня будет тот день, когда Нэйт скажет, что всё кончено. Она не надела его для него. Она надела его для себя. Чтобы чувствовать себя красивой.

Бьянка залезла в воду. Она была горячей, почти обжигающей, и девушка опустилась в неё, чувствуя, как тепло обнимает тело, как пар поднимается к потолку, как пузырьки гидромассажа бьют по спине — там, где сегодня позавчера было прикосновение, которое не проходило. Девушка закрыла глаза, и в темноте увидела картину. Руку, которая держит цветок. И подумала о том, что, может быть, она уже разжала руку. Просто ещё не знает этого.

Бьянка опустила голову под воду. Вода сомкнулась над ней, и на секунду девушка почувствовала, как всё исчезло — шум, свет, мысли. Была только вода, тёплая, плотная, как объятия, которые она хотела получить, но не получала. Бьянка держалась под водой, считая секунды. Одна секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

И на десятой секунде она услышала голос.

— Сука. Ты думаешь, что ты можешь занять моё место? Ты думаешь, что он твой? Он мой. Он всегда был моим. А ты — просто... сука. Ты — та, кого вызывают, когда я уезжаю. Ты — та, кого прячут, когда я возвращаюсь. Ты — та, кто получает красные розы, пока я получаю белые. Ты думаешь, что это любовь? Это не любовь. Это жалость. Это удобство. Это... это ничего.

Голос был голосом Виктории. Бьянка слышала его только раз, по телефону, когда Нэйт забыл выключить громкую связь, и Виктория сказала: «Не опаздывай, Элла ждёт». Тогда голос был спокойным, уверенным, как у женщины, которая знает, что её ждут. Теперь он был другим. Теперь в нём была ненависть.

Бьянка вынырнула, и вода хлынула с лица. Девушка дышала тяжело, как человек, который только что избежал утопления. Она смотрела на пустую ванную, на пар, который поднимался к потолку, на своё отражение в чёрном мраморе — бледное, мокрое, с глазами, которые были красными от воды, но не от слёз. Голоса не было. Только шум гидромассажа. Только её дыхание. Только тишина, которая была тяжелее, чем крик. Девушка вылезла из джакузи, взяла халат, который висел на двери — белый, махровый, с вышитыми инициалами «В.Л.», которые были вышиты золотыми нитками, — и накинула его. Халат был чужим. Он был большим на неё, и рукава свисали, и она чувствовала себя в нём ребёнком, который надел одежду взрослого, и думала о том, что, наверное, так она и выглядит в этой жизни — ребёнком, который играет в чужую игру, не зная правил.

Бьянка вышла к Нэйту. Он стоял на террасе, которая выходила в сад, где росли розы — красные и белые. Сад был большим, с подстриженным газоном, который был таким зелёным, что казался искусственным, и дорожками, выложенными камнем, и фонтаном, который не работал, потому что Виктория говорила, что шум воды мешает ей спать. На террасе стоял стол из кованого железа, накрытый белой скатертью, которая была такой же белой, как те скатерти в ресторанах Нэйта. Две тарелки, два бокала, бутылка вина, которая была открыта. На тарелках был стейк и спагетти с соусом. Свечи горели в стеклянных подсвечниках, и их пламя дрожало от ветра, который тянул с сада, принося запах земли и цветов, и тот особый запах, который бывает, когда розы начинают увядать, и их лепестки становятся мягкими, как бархат, который стирали слишком долго.

— Ты быстро. Я думал, ты будешь дольше. Вода горячая? Может, добавить ещё? Я могу...

— Всё хорошо. Я просто... не хотела долго.

Бьянка села за стол, а Нэйт сел напротив. Он поднял бокал, и свет свечей отразился в вине, его глаза блестели, и девушка видела в них своё отражение — маленькое, бледное, как та фигура на берегу, которая ждёт корабль, который никогда не придёт.

— Сегодня самый лучший день за целый месяц, — сказал Нэйт. — Ты здесь. Мы вместе. Никто нам не мешает. Ты не представляешь, как я ждал этого. Как я ждал, когда смогу просто... быть с тобой. Не смотреть на часы. Не думать, что нужно уезжать. Не придумывать причины, почему я задержался. Просто... быть.

Бьянка улыбнулась и подняла бокал.

Они начали ужинать. Нэйт резал стейк, и нож входил в мясо легко, как в масло, и из стейка вытекал розовый сок, который растекался по тарелке, как та самая кровь на картине, которую она видела в ресторане, где охотник и собаки рвали оленя, и кровь на снегу была такой яркой, что казалась настоящей. Он пил вино, и его кадык двигался, когда глотал, и Бьянка смотрела на его руки — большие, с аккуратными ногтями, которые он подстригал каждую неделю, с кольцом на мизинце, и думала о том, что эти руки никогда не будут принадлежать ей. Они будут принадлежать Виктории, когда он вернётся домой, и Элле, когда Нэйт будет читать ей на ночь, и тем документам, которые он подписывает в офисе, и тем женщинам, которые платят ему вниманием, но не ей.

— Удалось подписать контракт с соседним городом, — гордо произнес мужчина. — С Гринсборо. Та самая партия оборудования, о которой я тебе говорил. Они согласились на наши условия. Двадцать процентов предоплаты, остальное после поставки. Это большой шаг для компании. Виктория сказала, что это лучшая новость за месяц. Она всегда говорила, что я слишком осторожен, что нужно больше рисковать. Но я... я люблю всё просчитывать. Чтобы всё было правильно. Чтобы всё было... надёжно.

Бьянка слушала, кивала, иногда задавала вопросы, которые были правильными, которые показывали, что она слушает, что она здесь, что она — та, кто нужен. Девушка смотрела на него, как он режет стейк, как он пьёт вино, как он говорит, и её взгляд скользил по его лицу, по его рукам, по плечам, по тому, как его рубашка натягивалась, когда он двигался. Бьянка смотрела на него, и думала о том, что он самый привлекательный мужчина из всех, кого она видела. Его челюсть была сильной, с лёгкой щетиной, которая появлялась к вечеру, когда он не брился с утра. Его глаза были тёмными, почти чёрными в свете свечей, и в них был тот блеск, который девушка любила, когда он смотрел на неё, и она чувствовала себя единственной женщиной в мире, хотя знала, что это не так. Его руки были сильными, с длинными пальцами, которые умели быть нежными, когда Нэйт хотел, и грубыми, когда сама Бьянка этого хотела. И девушка хотела его. Она хотела забыть о фотографии, о голосе в джакузи, о записке, которая лежала в её сумке, о прикосновении, которое не проходило. Она хотела быть здесь. С ним. В этом моменте.

— Мне предложили должность в Шарлотт, — продолжал Нэйт. — Руководитель отдела. Больше ответственности. Больше денег. Но и больше времени. Я сказал, что подумаю. Виктория говорит, что нужно брать, что это шанс. А я... я не знаю. Я хочу побыть с тобой. Сейчас. Я хочу, чтобы ты была рядом. А потом... потом посмотрим. Может быть, это будет новый этап. Для нас. Для меня. Для... для всего.

Бьянка поставила бокал на стол, встала, обошла стол и подошла к нему. Нэйт поднял голову, и в его глазах было удивление, смешанное с чем-то, что она не могла назвать. Желание. Или просто то, что он знал, что сейчас произойдёт, и ждал. Или то, что он видел в ней то, что хотел видеть, и не замечал того, что Бьянка пыталась спрятать.

Девушка села к нему на колени, и его руки обхватили её талию. Девушка почувствовала, как его пальцы впиваются в ткань халата, который был чужим, который пах чужой женщиной. Она поцеловала его. Поцелуй был долгим, медленным, и она чувствовала вкус вина на его губах, и запах его одеколона, и тепло его тела, которое было таким же, как всегда.

Её ладони залезли под его рубашку, и пальцы коснулись кожи — горячей, гладкой, с едва заметными волосками, которые шли от груди к животу. Бьянка почувствовала, как Нэйт напрягся под её руками, как его дыхание сбилось, как руки сжали её талию сильнее, чем нужно.

У них давно не было секса. Месяц. Может, больше. Он был занят работой, она — ожиданием, и когда они встречались, это были короткие часы в гостинице «Hyatt Place» на Грин-Вэлли-роуд или в её квартире, когда он смотрел на часы и думал о том, что ему нужно вернуться до того, как жена ляжет спать, и Бьянка слышала, как он говорит «я люблю тебя» в трубку, когда Виктория звонит, и знает, что это ложь. Теперь времени было много. Неделя. Нэйт мог не спешить. Он мог быть с ней. Он мог быть тем, кем хотел, когда не смотрел на часы.

Мужчина грубо схватил девушку за шею, и его пальцы сжались на её затылке. Нэйт поцеловал Бьянку так, как не целовал давно — жадно, голодно, как умирающий от жажды, который наконец нашёл воду. Она чувствовала, как его язык проникает в её рот, как его зубы кусают её нижнюю губу, как его руки сжимают её тело, как он прижимает её к себе. Бьянка почувствовала, как он возбуждён, как его желание пульсирует под ней, как тот самый пульс, который она чувствовала на своей спине вчера, когда другой мужчина коснулся её. Девушка чувствовала, как её собственное тело откликается, как между ног становится влажно, как соски твердеют под тканью халата, который пах чужой женщиной.

Нэйт занес Бьянку на руках в спальню. Она не помнила, как они туда попали. Помнила только его руки на своей талии, его губы на своей шее, его дыхание, которое было тяжёлым. Помнила, как мужчина вёл её через гостиную, мимо фотографии, которая смотрела на них с камина, мимо дивана, где Виктория, наверное, сидела по вечерам, мимо стены, где висели ещё фотографии — Элла в садике, Элла на пляже, Элла с отцом, Элла с матерью, — и Бьянка не смотрела на них, потому что если бы посмотрела, то, может быть, не смогла бы продолжать.

Спальня была большой, с кроватью под балдахином, с простынями из египетского хлопка. На тумбочке стояла фотография Виктории и Эллы — они смеялись, ветер развевал их волосы, на заднем плане был океан, и это был, наверное, Hilton Head, куда они ездили каждое лето, пока Бьянка сидела в своей квартире и ждала, когда он вернётся. Девушка не смотрела на неё. Она смотрела на Нэйта, который снимал с неё халат, который пах чужой женщиной, и его пальцы скользили по её плечам, по груди, по животу.

Мужчина снял с неё бельё — чёрное, кружевное, которое она купила для себя, — и его пальцы замерли на секунду, когда он увидел её обнажённой. Он медленно наклонился и поцеловал её грудь. Его губы были горячими, влажными, и Бьянка почувствовала, как его язык скользит по её соску, как его зубы слегка сжимают его, и это было больно, но это была хорошая боль. Девушка откинула голову назад, её пальцы вцепились в его волосы, и она чувствовала, как его руки скользят по её спине, по ягодицам, по бёдрам, как Нэйт раздвигает её ноги, как пальцы касаются того места, которое было влажным от желания, и Бьянка слышит, как мужчина стонет, когда чувствует, какая она мокрая, как она готова.

Девушка села на него сверху. Его член был твёрдым, горячим, и Бьянка насадилась на него, чувствуя, как он входит в неё, как заполняет её, как наполняет ту пустоту, которая была внутри неё пять лет. Девушка начала двигаться, медленно, ритмично, её дыхание сбивалось, и она слышала, как Нэйт стонет, как его пальцы сжимают её бёдра, как его тело напрягается под ней. Она чувствовала, как его член скользит внутри неё, как он заполняет её целиком, как каждое движение отдаётся в теле.

— Я скучал по тебе, — шептал Нэйт. — Ты самая лучшая девушка в моей жизни. Самая красивая. Самая желанная. Я не могу без тебя. Ты нужна мне. Ты... ты моя. Только ты. Ты понимаешь? Только ты.

После этих слов Бьянка начала двигаться быстрее.Ее тело было мокрым от пота, волосы прилипли к лицу, и она чувствовала, как оргазм нарастает внутри неё, и она знала, что сейчас кончит, что это будет хорошо, что это будет то, что ей нужно, чтобы забыть о фотографии, о голосе в джакузи, о записке, которая лежала в её сумке, о прикосновении, которое не проходило. Девушка чувствовала, как руки Нэйта скользят по её спине, как он притягивает её к себе, как его губы находят её грудь, как его язык обводит сосок, и она стонет, тело выгибается, она чувствует, что сейчас, сейчас...

И в этот момент её телефон, который лежал на тумбочке рядом с фотографией Виктории и Эллы, завибрировал.

Вибрация была короткой, два удара — сообщение. Телефон зажужжал по деревянной поверхности, сдвинувшись на сантиметр, из-за чего девушка вздрогнула. Бьянка хотела не обращать внимания. Она хотела продолжать, забыть, кончить, быть здесь, с Нэйтом. Но что-то заставило её протянуть руку. Что-то, что было сильнее желания. Что-то, что было похоже на голос, который она слышала под водой, или на вопрос, который ждал ответа, или на прикосновение, которое не проходило. Что-то, что говорило ей, что это сообщение важнее, чем оргазм, который она почти достигла.

Девушка схватила телефон, и экран загорелся, она увидела имя. Не Нэйт. Не Мэдди. Другое имя. Имя, которое она не ожидала увидеть. Имя, которое она не сохранила, но узнала.

«Извините, я вас не хотел сегодня обидеть. Просто хотел понять. Если хотите, можем поговорить. Я буду в галерее в пятницу. Если нет — я пойму».

Сообщение было от Рэйфа.

Бьянка смотрела на экран, её тело замерло. Оргазм, который был так близко, отступил. Она смотрела на слова, и в её голове было пусто. Не потому, что она не знала, что ответить. А потому, что знала, что ответит. И это будет правильно. Или неправильно. Она не знала. Девушка знала только, что когда смотрела на эти слова, чувствовала, как её рука — та, которую Рэйф держал, — всё ещё горит.

— Всё в порядке? — спросил Нэйт. Его голос был напряжённым, и Бьянка чувствовала, как он всё ещё внутри неё, как его тело ждёт, когда они продолжат. — Кто это? В такое время? Кто пишет?

Бьянка положила телефон обратно на тумбочку, экраном вниз, и закрыла глаза. Она почувствовала, как Нэйт перевернул её, как он вошёл в неё снова, как его движения стали быстрее, глубже, как он шептал ей что-то, чего она не слышала. Девушка чувствовала его тело на себе, его руки, его губы, его дыхание. Она чувствовала, как оргазм снова нарастает, медленно, тяжело. Бьянка чувствовала, как тело откликается, как мышцы сжимаются, как дыхание сбивается, как она хватает ртом воздух, и она знает, что сейчас, сейчас...

И она кончила, и в этот момент Бьянка не думала о Нэйте. Она думала о сообщении. О том, кто его написал. О том, что он извинился. О том, что он, наверное, ждал ответа. И о том, что она не знала, ответит ли. Тело Бьянки содрогнулось, она выгнулась, пальцы впились в спину Нэйта, и она услышала, как мужчина стонет, почувствовала, как он кончает, как его тело напрягается, как он вошел в неё последний раз, глубоко, сильно, и замер. Его семя наполнило девушку, горячее, живое. Это, наверное, единственное, что Нэйт может ей дать.

Мужчина кончил следом, его тело обмякло на ней, и он лежал, тяжелый, горячий. Он поцеловал её в плечо, в шею, в щёку, и его голос был тихим, удовлетворённым, как у человека, который получил то, что хотел, и теперь может спать спокойно.

— Я люблю тебя, — прошептал Нэйт. — Ты даже не представляешь, как я люблю тебя. Ты — самое лучшее, что у меня есть. Самое лучшее, что было в моей жизни. Я не хочу тебя терять. Никогда.

Девушка лежала, смотрела в потолок, где играли тени от свечей, которые догорали на террасе, и думала о том, что, может быть, она не самая лучшая. Может быть, она просто та, кто ждёт. Кто всегда ждёт. Кто никогда не вырывается.

Бьянка закрыла глаза, и в темноте увидела не Нэйта. Она увидела его лицо. Острое, с высокими скулами, с голубыми глазами, которые смотрели на неё так, как будто она была картиной. Как будто он хотел понять её. Как будто он ждал, что она скажет что-то.

Нэйт заснул. Его дыхание стало ровным, глубоким, и девушка чувствовала, как его рука лежит на её талии. Она лежала, смотрела на телефон, и думала о том, что, может быть, сейчас она ответит. Может быть, сейчас она напишет: «Я не обиделась. И я буду в галерее в пятницу». Или: «Не нужно извиняться. Вы ничего не сделали». Или просто: «Спасибо». Бьянка не знала. Она знала только, что когда протянула руку к телефону, её пальцы замерли. Не потому, что она боялась. А потому, что знала, что если ответит сейчас, то это будет не её ответ. Это будет ответ той, кто ждал пять лет и боялась, что если отпустит, то не сможет дышать. А она хотела ответить той, кто больше не ждёт. Или учится не ждать. Или только начинает понимать, что ждать — это не значит жить.

Девушка убрала руку. Закрыла глаза. И в темноте, которая была вокруг, она увидела свет. Не тот, который мигал над её подъездом — три секунды света, одна секунда тьмы. А другой. Ровный, спокойный, как вода в бассейне после того, как выключают подсветку. И в этом свете она увидела себя. Стоящую на берегу. Смотрящую на горизонт. Но не ждущую. Просто... стоящую. И смотрящую. И, может быть, впервые за пять лет, она не чувствовала пустоты. Она чувствовала тишину. И в этой тишине было что-то, что, может быть, однажды станет ответом.

Не сегодня.

Не завтра.

Но скоро.

Когда лёд растает окончательно.

Когда она перестанет быть той, кто ждёт.

И станет той, кто выбирает.