𝐛𝐮𝐫𝐧 𝐦𝐞 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Ресторан назывался «The Windsor Room», и он был одним из тех мест, которые появляются в Гринсборо, когда город начинает забывать, что когда-то был текстильной столицей, только поменьше и подешевле. Он располагался на втором этаже старого здания из красного кирпича, в том районе, где улицы были шире, деревья — старше, а воздух пах деньгами. Здание стояло на углу Грин-Вэлли-роуд и Бенджамин-Паркуэй, напротив парка, где по субботам играли в поло люди, у которых были лошади и время, чтобы за ними ухаживать. Внизу был магазин антиквариата, который никто никогда не посещал, и маленькая кофейня, где подавали эспрессо по пять долларов за чашку и где Бьянка иногда покупала кофе, когда хотела почувствовать себя частью мира, в который её не пускали.

Бьянка сидела у окна, выходящего на Грин-Вэлли-роуд, и смотрела, как машины проезжают по мокрому асфальту — днём прошёл короткий ливень, тот самый, который бывает в Северной Каролине в сентябре: внезапный, шумный, исчезающий так же быстро, как появляется. На стекле остались капли, которые собирались в дорожки, и в каждой такой капле отражался красный неон вывески «Windsor», и казалось, что по стеклу текут маленькие ручейки крови.

Интерьер был выдержан в бордовых тонах. Стены были обиты тканью с едва заметным узором — листьями, которые вились по поверхности, как плющ по стене старого дома. На полу лежал ковёр такого же цвета, но светлее, с длинным ворсом, в котором утопали ножки столов, и каждый шаг официанта был беззвучным, как в церкви, как в больнице, где ходят на цыпочках, чтобы не разбудить тех, кто спит последним сном. Свечи стояли везде — на каждом столике, на подоконниках, в нишах между картинами, изображавшими сцены охоты, которые Бьянка никогда не понимала, потому что не понимала, зачем убивать лисиц и вешать их на стены, когда можно просто смотреть на них в поле. Свечи были высокими, тонкими, в тяжёлых серебряных подсвечниках, которые, наверное, стоили больше, чем её машина, и их пламя дрожало от дыхания кондиционеров, создавая на лицах посетителей тени, пока те едят свой ужин.

Бьянка сидела, и её платье — то самое, бежевое, блестящее, которое Нэйт прислал сегодня утром с курьером из «UPS», с той запиской, которую написала не он, — блестело в свете свечей

— Шампанское, — произнес Нэйт. Он смотрел на официанта — молодого парня в чёрном жилете и белой рубашке, с идеально завязанным галстуком и лицом, которое выражало ровно столько внимания, сколько нужно, чтобы получить хорошие чаевые. — «Veuve Clicquot». И поторопитесь. У нас сегодня особый случай.

Официант кивнул, улыбнулся.

Нэйт откинулся на спинку стула и посмотрел на Бьянку. В его глазах был тот самый блеск, который она знала слишком хорошо — блеск человека, который приготовил сюрприз и ждёт, когда его оценят, блеск, который она видела, когда он впервые сказал ей «я разведусь», и когда дарил ей первые розы, и когда опаздывал на свидание, а потом говорил, что это потому, что выбирал подарок. Бьянка заметила на его запястье — часы «Rolex» с синим циферблатом, подарок от жены на годовщину свадьбы, с гравировкой на задней крышке, которую Бьянка никогда не видела, но знала, что там написано: «Виктория и Нэйт, любовь навсегда». Девушка смотрела на эти часы, и думала о том, что жена, наверное, выбирала их долго, потому что Нэйт любил синий цвет, и что, может быть, она тоже выбирала что-то для него, когда они только начинали, когда он говорил ей, что разведётся, когда она верила.

— Сегодня особый случай, — продолжил Нэйт.

Бьянка посмотрела на него. Её лицо было спокойным, как вода в бассейне после того, как выключают подсветку. Она ждала. Она всегда ждала.

— Какой?

Нэйт улыбнулся. Он не ответил. Мужчина просто смотрел на неё, и его рука лежала на столе, большая, с аккуратными ногтями, которые он подстригал каждую неделю, с кольцом на мизинце — золотым, с выгравированными инициалами, которые она так и не разглядела, потому что он никогда не снимал его, и Бьянка не спрашивала.

Девушка отвела взгляд и начала рассматривать ресторан, чтобы не смотреть на мужчину. Здесь всё было правильным. Слишком правильным. Скатерти были белыми, такими белыми, что они казались синими в свете свечей, как те простыни в доме Нэйта, которые меняют каждые три дня, потому что у жены есть на это время и деньги. На каждой скатерти стоял бокал для воды, бокал для красного вина, бокал для белого — три разных формы, три разных размера, как в тех журналах, которые она листала в приёмной у стоматолога на Вест-Маркет-стрит, когда ходила лечить зуб, который болел две недели, потому что она боялась, что будет больно. Салфетки были сложены веером, и на каждой лежала веточка розмарина, привязанная золотой ленточкой, и пахло от них так, как пахнет в дорогих ресторанах, где цена ужина выше, чем её аренда за месяц, и где официанты знают, что такое трюфельное масло, и не спрашивают, что это.

На стенах висели картины — не те, которые она показывала сегодня, а другие, старые, с золотыми рамами, которые были такими тяжёлыми, что, казалось, стены должны прогибаться под их весом. На одной был изображён охотник на лошади, с собаками, которые рвали оленя, и кровь на снегу была написана так ярко, что она казалась настоящей, как те красные розы, которые стояли у неё на столе сегодня утром, тринадцать штук, и капли воды на лепестках блестели, как кровь. Бьянка смотрела на эту кровь и думала о том, что это похоже на розы, которые прислал Нэйт. Тринадцать штук. Красные. Как кровь.

— Ты сегодня молчаливая, — заметил Нэйт. Его голос вырвал Бьянку из размышлений, и она посмотрела на него, и на секунду ей показалось, что он видит её такой, какая она есть, но это было только на секунду, потому что потом мужчина улыбнулся, и его улыбка была такой же, как всегда.

— Устала, — ответила девушка. — Экскурсия была длинная. Десять человек. Все с вопросами. Один из них, кажется, был коллекционером. Он фотографировал каждую картину. Даже те, которые не входили в программу.

Она не сказала про Рэйфа. Про то, как он стоял в углу и смотрел на неё так, как будто она была картиной, которую он пытался понять. Про то, как он фотографировал фигуру на берегу, ту самую, которая ждала. Про то, как он держал её за руку, и Бьянка чувствовала его пальцы на своём запястье. Про то, как она вырвалась, и вышла, и села в машину Нэйта, и смотрела в зеркало, пока фигура в дверях не исчезла. Это было её. Только её. Как тепло на спине, которое всё ещё не ушло.

— Ты слишком много работаешь, — проговорил Нэйт. — Я говорил тебе, ты можешь не работать. Я позабочусь о тебе. Моей женщине не нужно работать.

Бьянка улыбнулась. Она слышала это сто раз. Тысячу. И каждый раз это звучало одинаково — как обещание, которое не будет выполнено, как те самые обещания, которые он давал и забывал, как забывал дни рождения, годовщины, её голос на том конце провода, когда она плакала, а он говорил: «Малыш, не сейчас, я перезвоню».

— Мне нравится моя работа, — ответила Бьянка. — Картины. Люди. Даже когда они задают глупые вопросы. Сегодня одна женщина спросила, сколько стоит картина с фигурой на берегу. Я сказала, что она не продаётся. Это было неправдой. Она продаётся. За восемь тысяч. Но женщина была из Шарлотт, и у неё была сумка «Dooney & Bourke», и я подумала, что если она спросила, значит, она может себе это позволить. Но она не купит. Она просто спросила, чтобы показать, что она интересуется. Как все они.

Девушка говорила, и слова лились сами собой, и она знала, что Нэйт не слушает, что он смотрит на неё, но не слышит, как не слышит уже пять лет, как не слышал сегодня утром, когда она спросила про записку, и он сказал: «Наверное, секретарша».

Официант вернулся с шампанским. Бутылка была в серебряном ведёрце, наполненном льдом, который звенел, когда официант ставил ведёрце на столик, и этот звон был похож на звон колокольчиков на Рождество, когда она была маленькой и отец ещё был жив. На горлышке бутылки висела маленькая бирка с названием, которую официант снял, прежде чем открыть пробку, и Бьянка заметила, что у него руки дрожат, только чуть-чуть, настолько, что она, наверное, одна это заметила, потому что её руки тоже дрожали сегодня утром, когда она открывала записку.

Официант разлил шампанское в бокалы. Бокалы были тонкими, почти прозрачными, и когда официант поставил его перед Бьянкой, она услышала, как стекло звякнуло о скатерть.

Нэйт взял свой бокал, поднял его, и свет свечей отразился в золотой жидкости, разбившись на сотню мелких бликов, которые заплясали на его лице, на его руке, на его кольце, на его часах, которые показывали 18:47, и она подумала о том, что через тринадцать минут будет девятнадцать, а потом двадцать, а потом она поедет домой, где на столе стоят розы, которые уже начали увядать, и записка, которую написала чужая женщина, и, может быть, она выбросит их. Или не выбросит.

— За особый случай, — сказал Нэйт.

Бьянка подняла свой бокал. Стекло было холодным, и девушка чувствовала, как холод просачивается в пальцы, как тот холод, который она чувствовала сегодня утром, когда сидела на полу в старом халате и читала записку, которую написал не Нэйт.

— За особый случай, — повторила Бяьнка.

Они выпили. Шампанское было сухим, с привкусом зелёного яблока и чего-то ещё, что она не могла назвать, может быть, мела, может быть, той самой горечи, которая остаётся во рту, когда ты говоришь «я люблю тебя» человеку, который спит рядом с женой. Оно обожгло горло, и на секунду ей показалось, что она сейчас закашляется, но нет — она сдержалась. Она всегда сдерживалась. Даже когда хотелось кричать, она сдерживалась. Даже когда хотелось разбить бокал о стену и сказать: «Я больше не могу ждать, я больше не могу быть твоей тайной, я больше не могу быть той, кто получает красные розы, пока жена получает белые», — Бьянка сдерживалась.

Официант принёс еду. Салат с рукколой и пармезаном, нарезанный так тонко, что пармезан казался прозрачным. Стейк с кровью — medium rare, как она любила, и Бьянка знала, что Нэйт запомнил это, потому что он запоминал такие вещи, которые не имели значения, но которые показывали, что он обращает внимание, когда хочет. Картофельное пюре с трюфельным маслом, от которого пахло землёй и лесом, и на секунду девушке показалось, что она снова в горах, в том домике, где они были два года назад, и он сказал, что они будут приезжать сюда каждую осень, но они не приезжали, потому что жена решила, что они поедут в Чарльстон, к её родителям.

Тарелки были большими, белыми, с золотым ободком, и на них еда выглядела как картина — та, которую не жалко съесть, но жалко испортить, как те картины, которые девушка показывала сегодня, которые стоят тысяч восемь, а потом их вешают на стену, и никто не смотрит на них, потому что они уже стали частью интерьера, как она сама в этом ресторане, как она сама в жизни Нэйта — часть интерьера, которую можно показать друзьям, но не ту, которую берут с собой домой.

Нэйт не ел. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что заставило её замереть с вилкой в руке, на которой висел кусочек стейка, и Бяьнка чувствовала, как сок стекает по металлу, как кровь, как те самые винные ножки, которые она рассматривалавчера вечером. Мужчина был напряжён. Она знала это напряжение. Оно было у него каждый раз, когда он хотел сказать что-то важное, но не знал, как. Каждый раз, когда он говорил «я разведусь», это напряжение было в его плечах, в его челюсти, в том, как он сжимал бокал, в том, как его кадык двигался, когда глотал, как сейчас.

Нэйт отложил вилку. Отодвинул тарелку. Накрыл её руку своей.

Рука была тёплой, тяжёлой, с той особенной уверенностью, которая бывает у людей, которые привыкли, что их слушаются, у людей, которые носят костюмы «Brooks Brothers» и часы «Rolex» и спят рядом с жёнами, которые не задают вопросов. Она лежала на её руке, и Бьянка чувствовала, как её пальцы — те, которыми она открывала записку, которыми она вытирала слёзы, которых не было, — замирают под его весом.

Нэйт откашлялся.

— Бьянка, — начал мужчина, и его голос был тише, чем обычно, и в нем было что-то, что заставило сердце девушки пропустить удар, а потом забиться чаще, как будто оно пыталось догнать то, что уже ушло.

Нэйт отпустил её руку и достал из кармана пиджака маленькую коробочку.

Коробочка была чёрной, бархатной, с золотым ободком. На бархате были маленькие царапины, как будто коробочка уже открывалась раньше, может быть, дома, когда он смотрел на кольцо и думал, как сказать то, что он собирался сказать. Бьянка смотрела на эту коробочку, и в голове у неё было пусто. Не потому, что не о чем было думать. А потому, что мыслей было слишком много, и они спрессовались в один ком, который нельзя было разобрать, как те коробки в её квартире, которые она не могла открыть три года, потому что внутри была её жизнь, которая не помещалась в этот мир.

Коробочка.

Бархатная коробочка.

Девушка видела такие в кино, в журналах, в тех рекламных проспектах, которые приходят по почте и которые она выбрасывает, не открывая, потому что боится, что если откроет, то увидит то, чего у неё никогда не будет. Она видела их на пальцах подруг, которые выходили замуж, и на пальцах невест, которые приходили в галерею на экскурсии, и всегда думала о том, что когда-нибудь и ей кто-то протянет такую коробочку, и она скажет «да», и это будет начало новой жизни. Жизни, где нет красных роз для любовницы и белых для жены, потому что она будет женой. Жизни, где она просыпается не одна, а рядом с человеком, который не встаёт с кровати, чтобы поговорить с ней, пока жена спит. Жизни, где её глаза перестанут быть ледяными.

Неужели? Неужели сейчас? Неужели он наконец? Бьянка смотрела на коробочку, и её сердце билось где-то в горле, и она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как ладони становятся влажными, как платье прилипает к спине — к тому самому месту, где вчера был палец другого. Девушка думала о том, что Нэйт ушёл от жены. Что он наконец принял решение. Что сегодня утром, когда она сидела на полу в старом халате и читала записку, которую написала не он, он в это время собирал вещи, звонил адвокату, говорил жене, что всё кончено. Что пять лет ожиданий закончились. Что красные розы наконец-то станут не красными для любовницы, а просто красными для той, кого любят.

Бьянка смотрела на коробочку, и в её голове проносились картинки: она в белом платье, она в церкви, она с кольцом на правой руке, она в его доме, когда жена уехала навсегда, она готовит завтрак, и Нэйт смотрит на неё, и его глаза — не те, которые смотрят на часы, проверяя, не опоздал ли он на встречу, а те, которые смотрят на неё, и в них нет ничего, кроме неё.

Нэйт открыл коробочку.

Внутри, на белом атласе, лежало кольцо. Оно было не таким, как Бьянка ожидала. Не маленьким, не скромным, не тем, которое надевают на помолвку, чтобы потом заменить обручальным, как это делают люди, у которых есть планы на будущее. Оно было большим. Массивным. Бриллиант был в четырехугольной огранке — той самой, которая называется «изумрудной», — и он был таким большим, что, казалось, весит больше, чем всё кольцо, больше, чем её надежды, больше, чем те пять лет, которые девушка потратила на ожидание. Камни были по бокам — два маленьких, по одному с каждой стороны, — и они блестели в свете свечей.

Бьянка смотрела на кольцо, и в голове у неё было пусто. Оно было красивым. Оно было дорогим. Оно было тем, что носят женщины, у которых есть мужья, которые могут себе это позволить, и которые дарят такие кольца не потому, что любят, а потому, что могут. Но это не было помолвочным кольцом. Она знала. Она видела помолвочные кольца. У них была другая форма, другой смысл, другая тяжесть. Помолвочные кольца — это обещание. Это кольцо было обещанием? Или напоминанием? Или просто вещью, которую купили, потому что нужно было что-то купить, потому что секретарша сказала: «Сэр, вы давно не дарили ей подарков, она может подумать, что вы её забыли».

— Нэйт, — произнесла Бьянка. — Я... я рада. Что ты принял верное решение. Я знала, что ты... что однажды...

Она не договорила. Она не могла договорить. Слова застревали в горле. Девушка смотрела на кольцо, и видела в нём всё, что она ждала. Выходной билет. Начало новой жизни. Конец ожидания. Конец красных роз для любовницы. Конец звонков в восемь утра, когда жена ещё спит. Конец «я разведусь, просто подожди».

Нэйт взял её руку и надел кольцо на её палец — безымянный, левой руки, потому что правый был для тех, кто женат, а левый — для тех, кто просто носит красивые кольца, которые ничего не значат, которые можно снять в любой момент, когда надоест. Кольцо было тяжёлым, и когда оно скользнуло на палец, она почувствовала его вес, как чувствуют тяжесть цепей, когда их надевают на шею, как чувствуют тяжесть ожидания, когда понимаешь, что оно не закончится никогда.

— Бьянка, — смущенно произнес Нэйт. — Это просто кольцо. Я ещё не развёлся. Ты же знаешь, это процесс. Это требует времени. Документы. Адвокаты. Всё это... — он помолчал, и в его глазах было что-то, что она не могла назвать, может быть, облегчение, что он сказал это, может быть, надежда, что она поймёт, как понимала всегда. — Это не помолвка. Это просто подарок. Чтобы ты знала, что я думаю о тебе. Что ты важна для меня.

Девушка смотрела на него. На его глаза, которые не смотрели на неё, а смотрели на кольцо, на то, как оно блестит на её пальце, на то, как бриллиант отражает свет свечей, на то, как этот свет падает на её руку, на её платье, на её лицо, которое было спокойным, как вода в бассейне после того, как выключают подсветку. На его губы, которые улыбались той улыбкой, которая не касалась глаз, которая была такой же, как всегда, как в тот день, когда он сказал ей «я разведусь», и она поверила. На его руки, которые лежали на столе, большие, уверенные, руки человека, который привык, что всё идёт по плану, который знает, что его план не включает развод, но включает кольца, которые дарят любовницам, чтобы они не уходили.

Бьянка смотрела на него, и в голове у неё было пусто. Не потому, что она не понимала. Она понимала. Она понимала всё. Понимала, что это кольцо — не обещание. Это утешительный приз. Это то, что дарят, когда не могут дать то, что обещали. Это то, чем платят за ожидание. Пять лет ожиданий. Пять лет красных роз. Пять лет «я разведусь, просто подожди». Пять лет звонков в восемь утра, когда жена ещё спит. Пять лет, которые она отдала человеку, который не мог отдать ей даже своё имя.

— Почему тогда особый случай? — спросила Бьянка.

Нэйт откинулся на спинку стула, и его лицо осветилось улыбкой — той самой, которую она знала, той, которая появлялась, когда он думал, что сделал что-то хорошее, когда не понимал, что сделал что-то плохое, когда думал, что кольцо — это подарок, а не напоминание о том, что Бьянка всё ещё ждёт, и будет ждать, и не дождётся никогда.

— Виктория с Эллой уезжают завтра, — сказал мужчина, — К её родителям. В Чарльстон. На неделю. Она сказала, что хочет побыть с матерью, отдохнуть от сада, от города. Ты же знаешь, Элла в этом году пошла в детский сад, это стресс, Виктория переживает, хочет, чтобы девочка отдохнула перед новым этапом...

Нэйт говорил о Виктории, о дочке, о том, как они уезжают, о том, как это удобно, как это хорошо, как это здорово, что они могут побыть вместе, в его доме, в его постели, в его жизни, которую он не делил с ней, а только показывал по кусочкам.

— Мы сможем пожить вместе, — продолжал Нэйт. — В доме. Не в гостинице. Не в твоей квартире. В моём доме. В нашей постели. Ты сможешь приготовить завтрак, мы сможем смотреть телевизор по вечерам, я сделаю гриль, если будет хорошая погода. Как настоящая семья. На целую неделю. Может, на две.

Мужчина говорил, и его глаза блестели в свете свечей, и Бьянка смотрела на него, и видела, как он счастлив. Как он рад, что его жена уезжает. Как он рад, что может побыть с ней, с любовницей, в доме, который делит с женщиной, у которой есть его фамилия, его дочь, его жизнь. Как он рад, что не нужно выбирать. Что можно иметь и то, и другое. Что можно спать с женой и с любовницей, и дарить кольца любовнице, и надеяться, что этого достаточно, чтобы она не ушла, потому что если она уйдёт, то кто будет ждать? Кто будет принимать красные розы по утрам? Кто будет отвечать на звонки в восемь утра, когда жена ещё спит? Кто будет смотреть на кольцо на левой руке и думать, что когда-нибудь оно станет кольцом на правой?

Бьянка смотрела на кольцо на своём пальце. Оно было тяжёлым. Оно было красивым. Оно было тем, что носят женщины, у которых есть мужчины, которые дарят им кольца, но не дарят им себя. Оно было тем, что носят женщины, которые ждут. Которые всегда ждут. Которые никогда не дождутся.

Девушка улыбнулась. Улыбка вышла грустной, но правильной, той, которую он ожидал увидеть. Она поднесла бокал с шампанским к губам.

— За неделю, — произнесла Бьянка, и её голос был ровным, спокойным, как вода в бассейне после того, как выключают подсветку, как та вода, в которую она смотрела сегодня во сне, и видела чью-то руку, которая касалась её спины, и не хотела просыпаться.

— Ты рада?

— Рада. Очень рада.

______________________

Нэйт припарковался на обычном месте — у самого подъезда. Фонарь над входом мигал, как всегда, с тем самым надоедливым ритмом, который Бьянка знала наизусть: три секунды света, одна секунда тьмы, две секунды света, три секунды тьмы. Потом снова три секунды света, и так без конца. Городская служба обещала починить фонарь еще в прошлом году, прислала машину с вышкой, двое мужчин в оранжевых жилетах курили «Marlboro» на парковке полчаса, потом уехали, и фонарь продолжал мигать. В Гринсборо, как и во всей Северной Каролине, если ты живешь не в центре и не в районе, где платят большие налоги, твой фонарь может мигать годами, и единственное, что ты можешь сделать, — это привыкнуть. Бьянка привыкла. Она привыкла ко многому.

Двигатель «Mercedes» работал на холостых оборотах. Стрелка тахометра показывала ровно тысячу оборотов, и на приборной панели горели зеленые огоньки, которые Нэйт называл «глазами машины» — подсветка на дверях, подсветка на полу, подсветка в бардачке, который был открыт, и оттуда пахло кожей и тем самым освежителем «Black Ice», который он вешал на зеркало заднего вида и который Бьянка ненавидела, но никогда не говорила об этом. Она смотрела на эти огоньки, на часы, которые показывали 23:47, на мигающий фонарь за окном, на свое отражение в темном стекле — размытое, бледное, с кольцом на пальце, которое блестело каждый раз, когда фонарь загорался, — и думала о том, что пятнадцать минут они уже сидят здесь, в этой машине, и никто не выходит.

Радио играло тихо — станция «Kiss 95.1», та самая, которую Нэйт слушал всегда, когда вел машину, потому что жена любила попсу, а он привык делать то, что любит жена, даже когда жены нет рядом, даже когда он с любовницей, даже когда он должен был бы слушать что-то другое, что-то, что нравится ей. Сейчас играла песня, которую Бьянка слышала сто раз, но не могла вспомнить название — что-то про любовь, которая не умирает, про то, как двое смотрят в одном направлении, про обещания, которые дают под дождем. Голос певицы был высоким, сладким, приторным.

Нэйт сидел, положив руки на руль, и смотрел на мигающий фонарь. Он был напряжен, но это было другое напряжение, не то, которое было в ресторане, когда он доставал коробочку. Это было напряжение человека, который знает, что должен что-то сделать, но не знает, как, или знает, но боится. Боится, что если он выйдет из машины, то не сможет уйти. Или боится, что если он не выйдет, то Бьянка поймет что-то, что он не хочет, чтобы она понимала.

— Бьянка, — произнес мужчина наконец. Он повернулся к ней, и свет от приборной панели упал на его лицо, делая его похожим на маску — ту самую, которую он носил пять лет, и которую она научилась не замечать.

Нэйт потянулся к ней.

Это был тот самый момент, который Бьянка знала наизусть. Он потянулся к ней, но руки остались на руле. Они всегда оставались на руле. Мужчина никогда не касался Бьянки руками в машине, никогда не обнимал, не гладил, не держал за руку. Потому что если он коснется, то на пальцах останутся ее духи. А если на пальцах останутся ее духи, то жена почувствует их, когда он придет домой, когда они будут смотреть телевизор, когда она возьмет его за руку, чтобы показать что-то в телефоне, или просто потому, что она любит держать его за руку, когда они сидят на диване, в их доме, в их жизни, куда Бьянке нет входа. Жена чувствовала запахи. Она была как та собака, которую держат в доме, чтобы она чуяла, когда приходит чужой. Бьянка знала это, потому что Нэйт рассказывал. Мужчина рассказывал многое. О том, как жена проверяет его рубашки, когда он приходит домой. О том, как она нюхает его волосы, когда они ложатся спать. О том, как она спрашивает, где он был, и смотрит на него, и ждет, что он скажет, и он говорит «на встрече», и жена кивает, и Нэйт знает, что она не верит, но не спрашивает больше, потому что боится спросить.

Мужчина потянулся к Бьянке, и его губы нашли ее. Поцелуй был жадным, голодным. Это был поцелуй, который не имел ничего общего с нежностью, с той нежностью, которую девушка видела в кино, когда герои целуются под дождем, и их руки переплетаются, и они не могут оторваться друг от друга, а на заднем плане играет что-то из восьмидесятых, и зрители в зале вздыхают, и кто-то плачет, потому что это красиво.

Бьянка чувствовала его губы на своих, и в этом поцелуе было что-то, что она не могла назвать. Не любовь. Не страсть.

Девушка ответила на поцелуй, и ее руки поднялись, чтобы обнять его за шею, как она делала всегда, когда они целовались в машине, в гостинице, в ее квартире, в те редкие моменты, когда он оставался у нее на несколько часов, пока жена была на маникюре в салоне «Nail Spa» на Трейд-стрит или на обеде с подругами в «The Liberty Oak», где подавали устрицы и белое вино, и она пила, и смеялась, и не знала, что ее муж в это время целует другую женщину. Но Нэйт не позволил. Он перехватил ее руки, опустил их, прижал к ее коленям, и его ладони — те, которые он не использовал, чтобы не набраться запаха, — были горячими, даже через ткань платья, которое выбрала секретарша.

— Не надо, — произнес мужчина, отрываясь от ее губ. — Не надо, Бьянка. Не здесь. Я не могу... если я начну, я не смогу остановиться.

— Зайдем ко мне? — спросила девушка. — Продолжим там. У меня есть вино. То самое, которое ты привозил в прошлый раз, из той винодельни в Ядкине. Я не выпила его, потому что хотела выпить с тобой. Я поставила его в холодильник. Оно ждет. И музыку я поставлю, ту, которую ты любишь. Тот альбом, который ты привез в прошлый раз. «Norah Jones». Ты говорил, что тебе нравится, как она поет. Я запомнила. Я купила этот альбом. На виниле. Нашла в магазине на Элм-стрит, там, где продают пластинки. Он сказал, что это переиздание, но звук хороший. Я поставила его один раз, когда убиралась. Звук был хороший. Но я хотела послушать с тобой.

Бьянка говорила, и слова лились сами собой. Она предлагала ему остаться, как предлагала сто раз, тысячу, и каждый раз он говорил «нет», и каждый раз она кивала и говорила «я понимаю», и каждый раз это было правдой. Она понимала. Она понимала, что у него есть жена, которая ждет его дома, и дочь, которая, наверное, уже спит, и дом в районе Майерс-Парк, с верандой и садом, который поливают по утрам, и в этом доме все пахнет им, его вещами, его жизнью, и в этой жизни нет места для нее, потому что она — тайна, которую нужно прятать, как прячут любовные письма в ящик стола, как прячут фотографии в папку с пометкой «рабочее», как прячут кольца на левой руке, чтобы никто не спросил, что они означают.

Нэйт покачал головой. Движение было медленным, усталым, как у человека, который повторяет одно и то же в сотый раз и знает, что повторит еще сто, потому что это единственный способ сохранить то, что у него есть.

— Не могу, — ответил он, и в голосе было сожаление. — Виктория ждет. Элла тоже. Они ложатся поздно, когда меня нет. Элла не может уснуть, пока я не приду. Говорит, что ей страшно. Ты же знаешь, дети в этом возрасте... они боятся темноты. Боятся, что кто-то придет. Боятся, что их не будет, когда они проснутся. Виктория купила ей ночник, светится звездами, проецирует на потолок. Элла говорит, что это помогает, но она все равно не спит, пока я не приду. А Виктория... Виктория не спит, пока я не вернусь. Она говорит, что переживает. За меня. За дорогу. За то, что может случиться. Она всегда переживает. Она включит телевизор, будет смотреть канал «HGTV», те шоу про дома, которые она любит. Она говорит, что это помогает ей расслабиться. Но она не расслабляется.

Бьянка слушала его, и в голове у нее было пусто. Не потому, что она не знала этих слов. Она знала их наизусть, как знала, что после «я не могу» всегда будет «Виктория ждет», а после «Виктория ждет» всегда будет «завтра». Завтра, когда она переедет в его дом, на неделю, пока жена в отъезде. Завтра, когда она будет готовить завтрак на его кухне, и спать в его постели, и смотреть его телевизор, и жить его жизнью, которая не будет ее жизнью, даже на неделю, потому что в каждой комнате будут фотографии Виктории и Эллы, и в шкафу будут висеть ее платья, и на тумбочке будут стоять ее духи «Chanel №5», которые пахнут жасмином и деньгами, и все будет напоминать о том, что она здесь — временно, что она — гостья, что она — тайна, которую показывают только тогда, когда никого нет.

— Завтра, — прошептал Нэйт. — Завтра вечером я заеду за тобой. Собери вещи. Теплые вещи, в доме прохладно, Виктория любит, когда прохладно. Она говорит, что в прохладе лучше спится. И платье... то платье, которое я тебе подарил. Надень его. Я хочу, чтобы ты была в нем, когда мы приедем. Я хочу смотреть на тебя в нем. У нас будет неделя. Целая неделя, Бьянка. Мы сможем делать все, что захотим. Готовить вместе. Смотреть фильмы. Сидеть на веранде, пить вино, смотреть на звезды. Мы поедем за город. Я покажу тебе место, где мы с Эллой смотрели звезды в прошлом году.

— Я понимаю, — произнесла девушка. — Я все понимаю. Езжай. Виктория ждет. Элла ждет. Я соберу вещи. Теплые вещи. И платье. Я надену его. Я буду ждать.

Нэйт поцеловал ее в лоб. Поцелуй был быстрым, сухим.

Бьянка вышла из машины, и дверь закрылась с глухим, уверенным звуком. Она смотрела, как «Mercedes» отъезжает от подъезда, как его красные огни исчезают за поворотом, как фонарь мигает — три секунды света, одна секунда тьмы, две секунды света, три секунды тьмы, — и думала о том, что завтра она сядет в эту машину, и они поедут к нему, в дом, где на стенах висят фотографии женщины, у которой есть его фамилия, и девочки, которая зовет его папой, и что она будет там неделю, и что это будет похоже на жизнь, но не будет жизнью.

Девушка поднялась к себе, открыла дверь, и в квартире было темно и тихо. Розы стояли на столе — тринадцать штук, красные, уже начавшие увядать, и лепестки осыпались на скатерть. Записка лежала рядом, на том месте, где она оставила ее сегодня утром. «У тебя ледяные глаза. Их возможно растопить?» Она взяла записку, прочитала еще раз, и в голове у нее было пусто. Не потому, что она не знала ответа. А потому, что ответа не было. Или был, но она не готова была его услышать.

Бьянка пошла в ванную, разделась, и платье — то самое, бежевое, блестящее, которое выбрала секретарша, — упало на пол. Она стояла перед зеркалом, и в зеркале отражалась женщина с ледяными глазами, с кольцом на пальце, с телом, которое помнило прикосновение, которое не было ее, и которое, может быть, никогда не будет ее.

Девушка вышла из душа и накинула халат. Она прошла в спальню, и часы на тумбочке показывали 00:34.

Телефон зазвонил.

Звонок был громким, настойчивым. Бьянка посмотрела на экран. Мэдди. Час ночи. Мэдди звонила в час ночи. Это было неправильно. Мэдди не звонила в час ночи. Мэдди ложилась в одиннадцать, с маской «Olay» на лице, которую она покупала в «CVS», и с книжкой в руке. Она спала до семи, когда ее будильник играл песню Тейлор Свифт «Shake It Off», которую она ненавидела, но не меняла, потому что говорила, что это единственное, что может ее разбудить.

— Алло?

— Бьянка, ты не поверишь, — начала Мэдди. — Я только что с работы. У нас завтра... нет, уже сегодня. У нас сегодня... — она помолчала, и Бьянка слышала, как она дышит, как шуршит что-то, может быть, снимает куртку, может быть, садится на диван, который она купила в «Ashley Furniture» и который скрипел каждый раз, когда на него садились. — Бьянка, у нас на завтра выкуплены четыре часа. Четыре часа, ты представляешь? Персональная экскурсия. С человека, который придет завтра утром, в десять. Четыре часа. Кто берет четыре часа экскурсии по нашей галерее? У нас там картины на два часа, если очень медленно ходить и читать каждую этикетку вслух. Четыре часа — это два круга. Или один круг, но с обедом. Он что, хочет, чтобы ты ему читала этикетки вслух четыре часа? Или чтобы ты рассказала про каждую картину, как она написана, какие краски, сколько стоил холст, где художник покупал материалы? Четыре часа, Бьянка. Ты можешь себе представить?

Бьянка села на кровати. Халат распахнулся, и она запахнула его обратно, затянула пояс, чувствуя, как сердце бьется быстрее, как кровь приливает к лицу, как ладони становятся влажными. Четыре часа. Персональная экскурсия. Кто берет четыре часа персональной экскурсии? Кто платит такие деньги, чтобы четыре часа смотреть на картины, которые можно посмотреть за полчаса? Кто... Она знала. Она знала, еще до того, как Мэдди сказала имя.

— Кто? Кто заказал?

— Не знаю, — ответила Мэдди. — Оплата прошла через сайт. Кредитная карта. «American Express». Имя... — она помолчала, и Бьянка слышала, как она что-то открывает, может быть, ноутбук, может быть, телефон, может быть, ту самую папку с заказами, которую они держали в ящике стола, и которая была почти пустой, потому что в сентябре мало кто приходит в галерею. — Имени нет. Бьянка? Ты там? Ты слушаешь?

— Да, — ответила Бьянка. — Я здесь. Я слушаю. Я не знаю. — Но я буду готова. Завтра. В десять. Я буду готова.

— Ты уверена? — спросила Мэдди. — Я могу сказать, что ты заболела. Что у тебя температура. Что ты не можешь. Что-то с голосом. Я скажу, что ты потеряла голос. Это бывает. В сентябре, когда начинается сезон простуд. Он получит свои деньги обратно. Или перенесет. Я могу...

— Не надо, — перебила Бьянка. — Я буду. В десять. Я буду готова.

Она сбросила звонок и откинулась на подушки. Подушки пахли лавандой — тем самым спреем «Lavender Vanilla» из «Bath & Body Works», который она купила в прошлом месяце, потому что он был со скидкой шестьдесят процентов, и потому что ей хотелось, чтобы в квартире пахло чем-то, кроме одиночества, кроме пыли на книжных полках, кроме тех коробок, которые она не могла разобрать три года.

_________________________

Дом Топпера стоял в конце тупика, заросшего диким виноградом, который тянулся к стенам красного кирпича. Здание было бывшей красильной мастерской, и в стенах до сих пор жил запах химикатов, который не выветрился даже после того, как Топп выбелил их три раза, а потом покрыл матовой краской из «Sherwin-Williams».

Внутри было просторно, с высокими потолками. Сейчас в углу горела напольная лампа с абажуром из бычьей кожи, которую он купил на блошином рынке в Роли, и её свет падал на рабочий стол — огромную плиту из нержавейки, которую он выменял у знакомого шеф-повара на небольшую скульптуру, изображающую женщину, которая держит в руках пустоту. На плите лежали комья глины, влажные, завёрнутые в мокрую мешковину, которая пахла землёй и рекой, и инструменты — деревянные стеки, проволочные петли, металлические шпатели, которые он покупал в художественном магазине на Грин-стрит, а иногда делал сам из старых ножовочных полотен.

Топпер сидел на высоком табурете, который скрипел под его весом, и его длинные руки — непропорционально длинные, с крупными суставами и пальцами, которые никогда не были чистыми, даже после того, как он мыл их с мылом «Irish Spring» и тёр щёткой, — медленно вращали глиняную форму. Он не пил. Перед ним стояла кружка с водой — обычной воды из-под крана, которую он налил из кувшина, стоящего в холодильнике рядом с банками пива «Bud Light» и «Michelob Ultra», которые он купил для друзей.

Рэйф сидел на диване, который Топпер купил два года назад. Его кроссовки «Gucci» — те самые, белые с золотыми полосками, которые он надевал в клуб и на экскурсию, — валялись у порога, и он сидел босиком. Он держал в руке банку «Bud Light», и на банке выступил конденсат, и капли стекали по алюминию, оставляя мокрые дорожки на его пальцах.

Барри сидел в кресле, которое он притащил из своей квартиры, когда понял, что у Топпера не хватает мебели для троих. Он пил «Michelob Ultra» — светлое пиво, которое он считал диетическим, потому что на этикетке было написано «95 калорий», хотя он знал, что это неправда, но предпочитал верить, потому что верить было легче, чем менять привычки.

На столе между ними стояли ещё три банки — две полные и одна наполовину пустая, которую Барри поставил, когда начал рассказывать про нового клиента из Атланты, который хотел партию подушек безопасности, снятых с «Toyota Camry» 2022 года, и Барри говорил, что это опасно, но клиент платил наличными, а наличные не пахнут, как говорил его отец, который пах виски и сожалением, и который оставил им только имя и долги.

— Так что там с этой? — спросил Барри, отставляя банку и вытирая рот тыльной стороной ладони, на которой были мозоли от работы с коробками и обкусанные ногти, которые он не мог перестать грызть с детства. — Ты был на экскурсии? Рассказывай. Как она? Как там, в этой вашей галерее? Много картин? Ты хоть что-нибудь понял в этом искусстве или просто смотрел на её задницу, пока она ходила?

Рэйф усмехнулся.

— Я узнал, как её зовут, — сказал он, делая глоток пива. — Бьянка Паркер. Работает в галерее «Blue Ridge Contemporary» на Элм-стрит. Экскурсовод. Я спросил у парня, который работает в «Harris Teeter», его жена там была на экскурсии. Он сказал, что она хорошенькая, знает всё про картины. И что фигура у неё — огонь. Что его жена потом полчаса обсуждала, какое на ней платье было и как оно сидит. Так что, видимо, есть на что посмотреть.

Барри облизал губы. Он представил её — ту, которую Рэйф описывал, с фигурой, от которой жены других мужиков обсуждают платье. Он представил, как она стоит в галерее, в этом платье, которое облегает, и как он подходит к ней сзади, и как его руки сжимают её талию.

— А ты, значит, пошёл на эту экскурсию? — спросил Барри, и в его голосе появилась та нотка, которая бывает, когда человек хочет услышать подробности, чтобы потом посмеяться или позавидовать. — Сидел, слушал про картинки? Делал вид, что тебе интересно, что там художник хотел сказать этими своими мазнями? Или ты просто смотрел, как она ходит, рассказывает, и думал о том, как бы её трахнуть?

Рэйф усмехнулся снова.

— А что, нельзя и то, и другое? — спросил парень. — Она стоит того, чтобы посмотреть. Ходит так, будто у неё палка в заднице. Вся из себя правильная. Рассказывает про искусство, про пустоту, про ожидание. Голос такой... ровный, как будто она читает лекцию. А сама — фигура как у девчонки из журнала. И глаза — ледяные. Как у той, которая смотрит на тебя и думает, что ты говно. Я таких люблю. Чем больше льда, тем интереснее топить.

Барри хохотнул.

— Ледяные, говоришь? — он наклонился вперёд, и кресло скрипнуло под его весом. — Значит, она из тех, кто сначала делает вид, что не хочет, а потом, когда ты её раскрутишь, оказывается, что она хочет больше всех. Я таких знаю. Чем холоднее глаза, тем горячее там, внизу. Это как закон. Ты только посмотри на неё, и сразу понятно, что под этой юбкой — такое, что любой мужик язык проглотит. Ты её уже раскрутил? Или только смотрел?

Рэйф откинулся на спинку дивана, и индейское одеяло скользнуло под его лопатками. Он посмотрел на свою банку, на пену, которая осела на стенках, и подумал о том, что надо бы рассказать, но не всё. Не про то, как она стояла перед картиной с огнём, и её голос дрожал. Это было слабостью. А парень не хотел показывать слабость.

— Я подошёл к ней в конце, — продолжил Рэйф. — Когда экскурсия закончилась и все ушли. Спросил, не против ли она прогуляться. Думал, может, удастся её куда-нибудь увести. Ну, ты понимаешь. В бар, в кафе, к себе на квартиру, если повезёт. Но она сказала, что у неё есть с кем гулять. И вышла. Села в чёрный «Mercedes» с тонированными стёклами. И уехала.

Барри присвистнул. Свист был громким, пронзительным, и Топпер поднял голову от глины, но ничего не сказал, просто посмотрел на них и снова опустил глаза к своей работе.

— «Mercedes», значит, — задумчиво повторил Барри. — Чёрный, с тонированными стёклами. Значит, у неё есть кто-то. Или просто богатый папик, который её содержит. Такие, как она, работают в галереях за копейки, а живут на то, что им дарят мужики на «Mercedes». Так что, Рэйф, ты думаешь, что она — недотрога, а она, может быть, уже давно чья-то. И этот кто-то, наверное, уже всё с неё снял, уже всё видел, уже всё... попробовал. А ты только смотрел, как она ходит, и думал, что у тебя есть шанс.

Он усмехнулся, и усмешка была широкой, обнажила сколотый резец и желтизну зубов.

— Так только интереснее, — сказал Рэйф. — Если бы она была свободна, это было бы слишком легко. Пришёл, улыбнулся, сказал пару слов, и она бы сама сняла трусы. А так — есть куда стремиться. Она занята? Тем лучше. Я отобью её у этого парня на «Mercedes». Потому что если она с ним, значит, она уже кому-то принадлежит. А если она кому-то принадлежит, значит, её можно перекупить. Или перетрахать. Я умею.

Барри хлопнул ладонью по подлокотнику.

— Вот это я понимаю. Спор есть спор. Мы поставили на месяц. Ты сказал, что она будет в твоей постели. Я сказал, что нет. И я не отступлюсь, даже если у неё есть парень на «Mercedes». Это только добавляет перца. Так что, Рэйф, ты сделал первый ход? Или ты только посмотрел и ушёл, поджав хвост?

Рэйф усмехнулся.

— Первый ход я сделал, — сказал он. — Я заплатил за экскурсию. Четыре часа. Завтра в десять утра. Я приду, и она будет показывать мне картины. Четыре часа, Барри. Четыре часа она будет стоять рядом со мной и рассказывать про искусство. А я буду смотреть на неё. И слушать. И ждать, когда она сделает ошибку. Когда она посмотрит на меня не как на экскурсанта, а как на мужчину. И тогда... тогда я её возьму. Не завтра, может быть, не послезавтра. Но в этом месяце она будет в моей постели. И ты отдашь мне те двигатели.

— Четыре часа, — повторил Барри. — Четыре часа ты будешь смотреть на её задницу, слушать, как она рассказывает про эти... мазни, и делать вид, что тебе это интересно. А она будет делать вид, что ты для неё — пустое место. А теперь ты идёшь к ней снова. И платишь деньги, чтобы она на тебя посмотрела. Ты, Рэйф, который всегда был на коне, теперь бегаешь за бабой, которая тебя отшила. Я бы на твоём месте давно уже нашёл другую. Но ты, я смотрю, любишь сложности.

Рэйф посмотрел на Барри, и в его глазах был холод. Не обида. Не злость. А что-то, что было похоже на расчёт. На то, что он просчитывает варианты и знает, что выиграет.

— Сложности — это интересно, — сказал парень. — Если бы она сразу раздвинула ноги, это было бы скучно. А так — есть куда стремиться. Она ледяная? Я растоплю. У неё есть парень? Я его переплюну. Она думает, что я никто? Я докажу, что я не никто. Я докажу, что я — тот, кто нужен. И когда она окажется в моей постели, я вспомню, как она сказала «я не выбирала». И посмеюсь. Потому что она выберет. Она выберет меня.

Барри поднял банку, и в ней оставалось на дне, может быть, глоток, может быть, два.

— За то, чтобы ты её выбрал, — сказал он, подмигивая. — Или чтобы она выбрала тебя. Мне, в общем-то, всё равно. Мне просто интересно смотреть, как ты, Рэйф, будешь её раскручивать. Как ты будешь ходить вокруг неё. Как ты будешь делать вид, что тебе интересно искусство. А она будет делать вид, что ты — стекло. И когда вы оба устанете делать вид, тогда и посмотрим, кто кого.

Он допил пиво и поставил банку на стол.

— Ты, кстати, был когда-нибудь в галерее? — спросил Барри, и в его голосе появилась та нотка, которая бывает, когда человек хочет сменить тему, но не может удержаться от пошлости. — Ну, серьёзно. Ты когда-нибудь трахал женщину в галерее? Прямо среди картин? Чтобы она смотрела на эти... мазни, а ты в это время задирал ей юбку? Говорят, это возбуждает. Когда вокруг красота, а ты делаешь грязные вещи. Когда ты берёшь женщину, которая стоит сто тысяч долларов за вечер, и трахаешь её там, где висят картины, которые стоят миллион. Это как... это искусство. Грязное искусство. Самое лучшее искусство.

Рэйф усмехнулся.

— Нет, — ответил он. — Не было. Но теперь подумаю. Может быть, стоит. Четыре часа в галерее. Мы будем вдвоём. Картины вокруг. Она будет рассказывать про искусство, а я буду думать, как бы её трахнуть прямо на том столе, где они эти брошюрки раскладывают. Или у стены, где висит та картина с огнём. Та, где девушка не вырывается. Она говорила про неё так, как будто знала, что это — про неё. Как будто она — та девушка, которая горит и не вырывается. Я хочу посмотреть, вырвется ли она, если её как следует... разогреть.

Барри захохотал.

— Вот это я понимаю, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты, Рэйф, всегда был бабником, но сейчас ты превзошёл сам себя. Ты не просто хочешь её трахнуть. Ты хочешь трахнуть её в галерее, чтобы она поняла, что искусство — это не только картинки. Что искусство — это когда мужик берёт бабу так, что она кричит на весь зал. Это искусство, Рэйф. Самое настоящее.

Топпер поднял голову от глины, и в его глазах было что-то, что он не сказал. Парень посмотрел на Барри, потом на Рэйфа, и его лицо было спокойным, как та глина, которую он только что мял, но в глазах было что-то, что можно было прочитать как усталость.

— Может, вы прекратите этот спор? — спросил Топп. — Раз у неё есть молодой человек. Раз она сказала, что ей есть с кем гулять. Может, вы оставите её в покое? Вы же не знаете её. Вы не знаете, что она чувствует. Вы просто хотите выиграть спор. А она — не приз. Она — человек.

Рэйф посмотрел на друга, и в его глазах не было того, что было раньше — ни жалости, ни понимания. Был холод. Тот самый холод, который был в глазах, когда он подходил к стойке в клубе и смотрел на Бьянку как на добычу.

— Так только интереснее, — произнес Рэйф. — Если бы она была свободна, это было бы легко. А так — есть вызов. И я люблю вызовы. А ты, Топпер, лепи свои горшки и не лезь в то, что тебя не касается. Это наш спор. И я его выиграю.

Барри усмехнулся, встал с кресла. Он подошёл к холодильнику, открыл его, достал ещё две банки — «Bud Light» для Рэйфа, «Michelob Ultra» для себя, — и бросил одну Рэйфу, который поймал её одной рукой, не глядя.

— За завтра, — произнес Барри, поднимая банку. — За четыре часа. За то, чтобы ты наконец трахнул эту ледышку. И чтобы я проиграл свой спор. Или выиграл. Мне, в общем-то, всё равно. Мне просто интересно посмотреть, как ты, Рэйф, будешь её раздевать глазами четыре часа. А она будет делать вид, что не замечает. А потом, может быть, заметит. И тогда посмотрим, кто кого.

Рэйф поднял свою банку, и они чокнулись.

— За завтра. И за то, чтобы лёд наконец растаял.

Парень сделал большой глоток. Он смотрел на свою руку, на татуировку в виде звезды, и думал о том, что завтра он снова увидит Бьянку. Он будет смотреть на неё четыре часа. Он будет слушать её голос. Он будет ждать, когда она сделает ошибку. Когда она посмотрит на него не как на экскурсанта, а как на мужчину. И тогда он её возьмёт. Не потому, что она ему нравится. А потому, что он может. Потому что это его игра. И он не проигрывает.

За окном мигал фонарь. Не тот, что у дома Бьянки, а другой, который горел ровно, без перебоев, потому что здесь платили за электричество вовремя. Но если присмотреться, можно было заметить, что свет стал чуть тусклее. Как будто лампа умирала. Как будто всё, что горело, рано или поздно гасло.

Вопрос был только в том, кто потушит огонь.

Или кто даст ему гореть дальше.