𝐛𝐮𝐫𝐧 𝐦𝐞 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Бьянка проснулась как обычно — в 7:15. Это было то самое время, которое въелось в её тело за годы работы в галерее, когда нужно было успеть выпить кофе, принять душ, надеть что-то приличное и выйти из дома до того, как начнут звонить первые клиенты. Это было время, когда солнце в Северной Каролине уже поднималось достаточно высоко, чтобы заливать спальню жёлто-белым светом, который просачивался сквозь жалюзи — не дешёвые пластиковые из «Home Depot», а деревянные, заказанные в магазине на Парк-роуд, где Виктория выбирала их целый день, пока Нэйт был на работе.

Она ещё не открыла глаза, когда её рука потянулась к другой стороне кровати. Это было движение, которое она делала каждое утро в своей квартире, когда просыпалась одна и знала, что рядом никого нет, но всё равно проверяла, потому что надежда умирает последней, как говорила её мать, которая надеялась до самого конца, что отец перестанет пить. Рука скользнула по простыне и нащупала пустоту.

Пустота была холодной. Не той пустотой, которая бывает, когда кто-то только что встал и простыня ещё хранит тепло его тела, а той, которая бывает, когда он ушёл давно.

Бьянка резко раскрыла глаза, и свет ударил в лицо, заставив её зажмуриться на секунду, а потом привыкнуть. Она лежала в кровати под балдахином
и смотрела на пустую подушку рядом с собой. На подушке была вмятина — след от головы, которая лежала здесь несколько часов назад, и складка на наволочке, и несколько тёмных волосков, которые остались от того, кто спал здесь, и которые Бьянка, наверное, должна была убрать, чтобы Виктория не увидела, когда вернётся, но не убрала. Нэйт ушёл. Он встал, оделся, вышел из комнаты, а она спала и не слышала. Как всегда. Как всегда, когда он уходил, она спала, и просыпалась, и его уже не было. Только в своей квартире она просыпалась и знала, что он не вернётся до следующего раза, а здесь... здесь девушка проснулась, и его не было, но он обещал вернуться. Или не обещал. Она не помнила.

Бьянка села на кровати, и простыня соскользнула, открыв её тело — бледное, с синеватыми прожилками на груди, которые были видны только утром, когда кровь ещё не разогналась, и с красными следами на шее и плечах — там, где вчера его губы были особенно настойчивы.

И тогда девушка увидела записку.

Записка лежала на подушке Нэйта, на том месте, где была вмятина от его головы. Она была сложена пополам, и её край выступал из-под края наволочки. Почерк был быстрым, размашистым, как у человека, который привык писать только чеки и подписывать контракты, и который никогда не писал записок, потому что для записок есть секретарши. Буквы были крупными, нервными, с нажимом, который продавил бумагу почти насквозь.

«Бьянка, у меня важные переговоры в офисе. Постараюсь освободиться раньше. Жди меня, я вернусь. Не скучай. Нэйт».

Она прочитала это раз. Потом второй. Потом третий, шевеля губами. «Постараюсь освободиться раньше. Жди меня». Жди меня. Она ждала пять лет. Она ждала, когда он разведётся. Она ждала, когда он скажет, что Бьянка не вторая. Она ждала, когда он проснётся рядом с ней и не уйдёт, пока девушка спит. Она ждала, и ждала, и ждала, и вот она снова ждала. В его доме. На его кровати. В его жизни, которая была не её.

Бьянка положила записку на тумбочку, рядом с фотографией Виктории и Эллы, и на секунду ей показалось, что она видит, как Виктория смотрит на неё с фотографии.

Бьянка отвернулась и увидела завтрак.

На прикроватной тумбочке, с другой стороны, стоял поднос — белый, лакированный, с вычурными ножками, которые, наверное, стоили больше, чем её кухонный стол, купленный в «IKEA» за сто двадцать долларов, когда она въезжала в свою квартиру. Поднос был из той серии, которую Виктория заказывала в «Williams-Sonoma», когда они обустраивали дом, и на его обратной стороне была наклейка с ценой, которую Нэйт, наверное, забыл снять, и Бьянка увидела её — двести восемьдесят долларов за поднос, на который она будет есть завтрак в чужой постели.

На подносе стоял стакан с свежевыжатым апельсиновым соком — в стакане были видны кусочки мякоти, которые плавали в золотистой жидкости, и тарелка с блинчиками, уложенными стопкой, три штуки, посыпанными сахарной пудрой. Рядом стояла маленькая пиала со сгущённым молоком — «Sweetened Condensed Milk», той самой, которую продают в банках с синей этикеткой «Eagle Brand» в каждом «Food Lion» и «Harris Teeter», и которую она любила с детства, когда мать покупала её и они ели ложками, потому что не было денег на пирожные, и это было лучшее лакомство, которое она помнила. Над тарелкой был накрыт стеклянный колпак, чтобы блинчики не остыли, и на колпаке выступил конденсат.

Нэйт запомнил. Или не запомнил. Может быть, секретарша записала в блокнот: «Бьянка, блинчики со сгущёнкой», и он просто сказал: «Сделайте», и кто-то сделал, и теперь она сидела в чужой кровати и ела завтрак, который приготовил человек, который ушёл, не попрощавшись. Бьянка подняла колпак, и пар поднялся вверх, и запах — масла, муки, ванили — ударил в ноздри, и на секунду ей показалось, что она снова в детстве, на кухне матери, где плита была старой, с конфорками, которые грели неравномерно, но блины всегда получались идеальными, потому что мать знала, когда нужно перевернуть, даже не глядя.

Девушка взяла блинчик. Он был ещё тёплым, и на пальцах осталась сахарная пудра, которая таяла. Бьянка откусила, и вкус был знакомым, домашним, как те воскресенья, когда мать готовила блины, и кухня пахла маслом и корицей, и за окном шёл снег, которого не было, и отец ещё был дома, и они смеялись, и девушка думала, что так будет всегда.

После Бьянка взяла телефон.

Она перевернула его, и экран загорелся, время — 7:23, и пропущенные уведомления, сообщение, которое она не прочитала. Сообщение от Рэйфа. Оно всё ещё висело на экране блокировки, как вопрос, который ждал ответа, как та записка, которую она спрятала в сумку, как тот палец, который провёл по её спине и оставил след, который не проходил.

«Извините, я вас не хотел сегодня обидеть. Просто хотел понять. Если хотите, можем поговорить. Я буду в галерее в пятницу. Если нет — я пойму».

Девушка смахнула уведомление. Оно исчезло, как исчезают все уведомления, которые не читают. Оно исчезло, но Бьянка знала, что оно не удалилось, что оно всё ещё там, в списке сообщений, которые не удалила, потому что не могла, как не могла удалить ту записку, которая лежала в её сумке, между страницами книги, которую она так и не открыла.

Бьянка не ответила. Она решила не отвечать. Потому что у неё есть Нэйт. Потому что она здесь, в его доме, в его кровати, в его жизни, которую он делит с ней на неделю. Потому что она ждала пять лет, и теперь у неё есть то, что она ждала.

Девушка лежала, смотрела в потолок, где играли тени от жалюзи, и думала о том, что вчера, когда они занимались сексом, когда Нэйт был внутри неё, когда Бьянка была готова кончить, она на секунду подумала о другом парне. О том, кто написал это сообщение. О том, кто смотрел на неё так, как будто она была картиной. О том, чей палец до сих пор горел на её спине. Это было всего на секунду. Может быть, на две. Она не знала. Она знала только, что в тот момент, когда закрыла глаза, она увидела не Нэйта. Она увидела его лицо. И это было... это было просто усталость. Просто напряжение. Просто то, что бывает, когда ты слишком долго ждёшь, и наконец получаешь то, что хотела, и не понимаешь, почему это не приносит счастья. Это ничего не говорит. Это ничего не значит. Это просто... усталость. Пять лет усталости. Пять лет ожидания. Пять лет, которые она отдала человеку, который не мог отдать ей даже своё имя.

Бьянка взяла телефон и посмотрела на время. 7:28. Мэдди, наверное, уже проснулась. Мэдди вставала в семь, с маской «Olay» на лице, которую покупала в «CVS» на распродаже. Она пила кофе из кружки с надписью «World's Best Boss», которую ей подарили на прошлое Рождество, и слушала утреннее шоу на радио «Kiss 95.1», и всегда знала, какая погода будет сегодня, потому что диктор говорил об этом каждые пятнадцать минут.

Девушка нажала на её имя и послышались гудки.

— Алло? — Голос Мэдди был бодрым, как у человека, который уже выпил кофе и готов к новому дню, и за её спиной Бьянка слышала шум воды — Мэдди, наверное, мыла посуду после завтрака, потому что она никогда не оставляла её на потом, говорила, что если оставить, то она будет стоять там весь день, и ты будешь смотреть на неё и думать о том, что надо помыть, и это будет портить настроение. — Бьянка? Ты уже встала? Я думала, ты будешь спать до обеда после вчерашнего. Ну, ты знаешь. После того, как ты уехала с тем парнем. С Рэйфом. В ресторан. Ты так и не рассказала, как это было. Я ждала звонка весь вечер, но ты, наверное, была занята. С Нэйтом. Или с кем-то ещё.

Бьянка села на кровати, и простыня снова соскользнула, она натянула её до подбородка, как делала, когда была маленькой и боялась, что под кроватью кто-то есть. Она смотрела на фотографию Виктории и Эллы, и думала о том, что, наверное, в этом доме никто не боялся монстров под кроватью, потому что здесь были другие монстры. Монстры, которые жили в головах, в обещаниях, которые не выполнялись, в ожидании, которое никогда не кончалось.

— Всё нормально. Это был просто деловой обед. Мы разговаривали про картины. Он спросил, что я вижу на тех, что висят в ресторане. Я рассказала. Потом я поехала к Нэйту. Как и планировала.

Мэдди усмехнулась.

— Деловой обед, — повторила подруга. — С парнем, который заплатил четыре часа, чтобы смотреть на тебя в галерее. Деловой обед. Ну-ну.

— Это была работа. Он заплатил за время. Я отработала. Как с любым другим клиентом. Это ничего не значит.

— А Нэйт знает? — спросила Мэдди. — О том, что ты провела вчера время с другим парнем? Что вы были вдвоём в ресторане?

— Знает, — ответила Бьянка. — Я ему рассказала. Он знает, что это была работа. Что я делала свою работу. Что он заплатил, и я отработала. Он не видит в этом ничего такого. Потому что это ничего такого. Это просто работа. Как всегда.

Девушка сказала это, и слова были правильными, но внутри она знала, что это не совсем правда. Нэйт знал. Но он не знал, что её рука всё ещё горела. Что она на секунду подумала о другом, когда он был внутри неё. Что она не ответила на сообщение, но не удалила его. Что она смотрела на потолок и видела не его дом, не его спальню, не его жизнь, а галерею, картину с огнём, руку, которая держит цветок, и человека, который смотрел на неё так, как будто она была вопросом. Он не знал этого. И не должен был знать.

— Нэйт, значит, не видит в этом ничего такого... Нэйт, который живёт с одной женщиной, а тайно встречается с другой. Нэйт, который дарит тебе кольцо на левую руку, а жене — на правую. Нэйт, который говорит, что разведётся, но не разводится. Нэйт, который привозит тебя в свой дом, когда жена уезжает, и просит ждать, пока она вернётся. Этот Нэйт не видит ничего такого в том, что ты провела время с другим мужчиной? Который платит деньги, чтобы смотреть на тебя? Этот Нэйт не видит ничего такого? Или он просто не хочет видеть? Потому что если он увидит, то поймёт, что ты можешь уйти. Что у тебя есть выбор. Что ты не обязана ждать. Что ты можешь быть не второй.

— Это не одно и то же, — бросила Бьянка. — Нэйт... он любит меня. Он просто не может... не сейчас. У него семья. Дочь. Он не может просто взять и уйти. Это сложно. Это не так просто, как кажется. Он обещал, что в течение месяца всё решит. Он сказал, что...

— Он обещает, — перебила Мэдди. — Он обещает, Бьянка. Пять лет. Ты ждёшь, и он обещает. А ты говоришь, что это не одно и то же. Но это одно и то же, Бьянка. Это всегда было одно и то же. Просто ты не хотела этого видеть.

— Мне нужно идти. Я позвоню позже.

— Хорошо, — ответила Мэдди. — Береги себя, Бьянка. И подумай о том, что я сказала. Не для меня. Для себя. Потому что если ты не подумаешь сейчас, то будешь думать потом. А потом может быть поздно.

Она сбросила звонок, и Бьянка осталась одна в тишине.

Девушка подумала о том, что, может быть, она ответит. Или не ответит. Или ответит, но не сегодня. Или ответит, когда придёт в галерею в пятницу, и увидит его, и скажет что-то, что она не сказала вчера. Или не скажет. Или скажет, но не то. Она не знала. Она знала только, что когда она смотрела на телефон, на пустой экран, на котором не было его сообщения, она чувствовала, как её рука — та, которую он держал, — всё ещё горит.

___________________

Центр Северной Каролины в этот час был похож на город, который только что проснулся, но ещё не понял, зачем. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать Элм-стрит жёлто-белым светом, который делал витрины магазинов похожими на аквариумы, где за стеклом застыли манекены в неестественных позах, с руками, поднятыми для приветствия, которое никто не ждал. Воздух был влажным, тем особенным способом, который бывает в конце сентября, когда лето уже ушло, но не настолько, чтобы отдать свои права осени, и ты идёшь по улице, и через пять минут рубашка прилипает к спине, и ты чувствуешь, как пот собирается под воротником, как тот самый конденсат на стакане со свежевыжатым апельсиновым соком, который Нэйт оставил для Бьянки на подносе в их доме, о чём Рэйф, конечно, не знал.

Рэйф и Барри шли по тротуару, и их тени скользили по кирпичным стенам, которые помнили времена, когда здесь были не бутики и кофейни, а склады и магазины, где продавали рабочие ботинки «Red Wing» и джинсы «Levi's» по четыре доллара за пару, и где мужчины в промасленных куртках покупали сандвичи с ветчиной за пятьдесят центов, заворачивали их в вощёную бумагу и ели, стоя у прилавка, потому что не было времени сидеть. Теперь здесь был «Urban Outfitters», где пара джинсов стоила восемьдесят долларов, и «Starbucks», где кофе с добавками обходился в семь долларов, и маленькая лавка с веганскими пончиками «Donut World», которую никто не посещал, потому что в Гринсборо веганов было меньше, чем честных политиков, и все знали, что она откроется и закроется через полгода, как и предыдущая, и та, что была до неё.

— Двадцать шесть дней, — напомнил Барри, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Осталось двадцать шесть дней, Рэйф. Ты помнишь? Или ты уже забыл, на что мы спорили? Тысяча баксов, если она будет в твоей постели. Мои двигатели, если ты проиграешь. И та история, которую ты обещал рассказать. Про женщину из Нейплс. Про ту, которая хотела, чтобы ты остался навсегда. Про то, что ты ей сказал. Ты помнишь? Или ты уже забыл, потому что думаешь только о том, как бы её трахнуть? Или ты уже забыл, потому что ты влюбился, а когда мужик влюбляется, он теряет башку и перестаёт думать о том, что важно?

Он говорил, и его голос был громким, как у человека, который привык, что в гараже нужно перекрикивать шум, и который не понимал, что на улице можно говорить тише, потому что здесь нет конвейера, нет компрессора, нет того гула, который стоит в ушах даже после того, как ты вышел на улицу. Прохожие оборачивались, но Барри не замечал. Он смотрел на Рэйфа.

Рэйф не смотрел на него. Он смотрел на витрину «Starbucks», где за столиком у окна сидела девушка с ноутбуком — «MacBook Air», серебристый, с наклейкой в виде радуги на крышке, — и пила что-то из большой белой чашки, на которой была нарисована зелёная русалка, и её пальцы быстро бегали по клавишам, как у человека, который пишет роман или, может быть, просто отвечает на рабочие письма, и это было одно и то же, потому что и то, и другое было способом убежать от реальности, в которой ты не хочешь находиться. Девушка была молодой, может быть, двадцать два, с тёмными волосами, собранными в хвост, и в очках в тонкой оправе.

— Я помню, — ответил Рэйф. — У меня есть план.

Барри усмехнулся.

— План... Твой план — это водить её по ресторанам и платить за экскурсии? Ты уже потратил на неё больше, чем мы поставили на спор. Экскурсия на четыре часа — это сколько? Триста? Четыреста? Плюс обед в том ресторане на Баттл-Граунд-авеню, куда вы ездили. Я видел, где ты парковался. «The Iron Gate». Там средний чек — пятьдесят баксов на человека, если без вина. А ты, наверное, заказал вино. И самое лучшее. Ты что, решил, что чем больше ты на неё потратишь, тем быстрее она раздвинет ноги? Я смотрю, у тебя сложилось впечатление, что ты вкладываешь в неё больше денег, чем мы ставим на выигрыш. А что, если она возьмёт твои подарки, твои обеды, твои экскурсии, а потом скажет «спасибо, до свидания»? Что ты тогда будешь делать? Плакать в подушку? Писать ей стихи? Ждать, когда она одумается? Ты, Рэйф, который всегда говорил, что бабы — это товар, который нужно брать, пока он горячий, сейчас ведёшь себя как школьник, который влюбился в учительницу и не знает, как к ней подойти.

Рэйф остановился. Он повернулся к Барри, и в его взгляде было что-то, что заставило друга замолчать. Что-то, что было похоже на предупреждение.

— Хорошая девка должна быть хорошо оплачена, прежде чем ты её трахнешь, — спокойно ответил Рэйф. — Ты бы стал есть стейк, который стоит десять долларов в забегаловке на заправке «Sheetz», где мясо жёсткое, как подошва, и его нужно жевать пять минут, чтобы проглотить? Или ты бы пошёл в нормальный ресторан, где мясо тает во рту, и тебе не нужно жевать, потому что оно само растворяется на языке, как тот самый стейк, который ты ел на день рождения, когда мы ездили в Шарлотт в «Capital Grille», и ты сказал, что это лучшее мясо в твоей жизни? Она — стейк, Барри. А не гамбургер из «McDonald's», который ты ешь в машине, даже не выключая двигатель, потому что тебе нужно успеть к клиенту. За гамбургер платят два доллара, съедают за пять минут и забывают, что ели. А за хороший стейк платят много. И едят медленно. И запоминают. Потому что если ты платишь мало, то и получаешь мало. А я хочу получить то, за что не стыдно будет заплатить. И не стыдно будет вспомнить. И не стыдно будет рассказать.

— Ты говоришь так, как будто она — вещь, — сказал Барри, и в его голосе было что-то, что можно было принять за удивление, но это было не удивление, а одобрение. Одобрение того, что Рэйф смотрит на неё так же, как он сам. Как на товар. Как на то, что можно купить, если заплатить правильную цену. — Как будто её можно купить. Заплатить, и она твоя. Ты прав, Рэйф. Я всегда говорил, что бабы — это товар. Есть дорогие, есть дешёвые. Эта, с ледяными глазами, она из дорогих. Я это понял, когда увидел, как она смотрит. Она смотрит так, как будто ты — говно. Таких нужно покупать. И платить много. Потому что когда заплатишь, она будет знать, что она стоит дорого. И тогда девчонка будет делать всё, что ты скажешь.

Барри засмеялся снова.

Но Рэйф не смеялся. Он смотрел на витрину магазина, который был перед ними. Его лицо было спокойным, как у человека, который видит то, что ему нужно, и уже считает, сколько это будет стоить, и сколько это принесёт, и сколько времени это займёт, и что он скажет, и что она ответит, и как он будет смотреть на неё, и как она будет смотреть на него, и что будет, когда они останутся одни.

Магазин был старым, из красного кирпича, с большими окнами, за которыми висели картины — не те, которые продают в галереях за тысячи долларов, а те, которые пишут на мастер-классах люди, которые никогда не держали кисть в руках, но хотят попробовать, потому что в этом есть что-то романтичное, и потому что это лучше, чем сидеть дома и смотреть телевизор, ведь можно пить вино и делать вид, что ты — художник, и что твоя жизнь — это не то, чем она является, а то, чем ты хочешь, чтобы она была. На вывеске над дверью было написано большими, яркими буквами, которые были видны за квартал: «Sip & Paint — мастер-класс по рисованию с помощью вина. Каждую субботу в 14:00. Все материалы включены. Берите вино с собой или покупайте у нас». Под вывеской было прикреплено несколько фотографий — люди улыбаются, люди держат бокалы, люди держат кисти, люди показывают свои картины, на которых нарисованы закаты, цветы, горы, и всё это кривое, наивное, но такое, что хочется улыбнуться, потому что видно, что они старались, и что они были счастливы, когда рисовали.

Рэйф остановился. Он смотрел на вывеску, на слова «рисование с вином», на тему, которая была написана мелким шрифтом внизу: «Любовь, которая ждёт». Парень смотрел на эти слова, и в его голове что-то щёлкнуло. Это было то, что нужно. Это было то, что она хотела. То, о чём девушка говорила в галерее, когда смотрела на картину с фигурой на берегу. То, о чём она говорила, когда смотрела на картину с огнём, где девушка не вырывается. Она ждала. Она ждала, когда кто-то придёт и покажет ей, что ждать не нужно. Или что нужно ждать, но не того, кто ушёл, а того, кто пришёл. Или что нужно ждать, но не в одиночестве, а с кем-то, кто будет ждать вместе с ней.

— Подожди здесь, — бросил Рэйф.

— Что? — Барри посмотрел на вывеску, и его лицо стало таким, каким оно бывает, когда человек не понимает, что происходит, но делает вид, что понимает, потому что если признаться, что не понимаешь, то будешь выглядеть глупым. — Ты что, собрался рисовать? Ты, Рэйф? Ты, который в школе на уроках рисования рисовал палки и кружки, и учительница миссис Хендерсон говорила, что у тебя нет таланта, а ты сказал, что талант — это для тех, кто не умеет делать ничего другого, но ты умеешь делать много чего, и рисование тебе не нужно, потому что ты и без него проживёшь? Ты собрался рисовать? С вином? Ты хочешь, чтобы вы напились, нарисовали что-нибудь, а потом ты скажешь: «О, какая красивая картина, давай пойдём ко мне, я повешу её на стену», и она пойдёт, потому что будет пьяная и подумает, что ты её понимаешь? Ты что, думаешь, что это сработает?

Рэйф не ответил. Он открыл дверь, и маленький колокольчик над входом звякнул. Внутри пахло красками, скипидаром и чем-то сладким, как вино, которое, наверное, пили те, кто приходил сюда рисовать, и которое проливали, а оно впитывалось в деревянный пол, который был весь в разноцветных пятнах. Стены были увешаны картинами — яркими, наивными, с кривыми линиями и цветами, которые не соответствовали реальности, но в этом было что-то своё, что-то, что напоминало ему о том, что не всё в этом мире должно быть правильным, и что иногда то, что неправильно, может быть красивее, чем то, что правильно, как те картины в галерее, которые Бьянка показывала, и которые были пустыми, но в этой пустоте был смысл, который она понимала, а он — нет.

За стойкой сидела женщина лет сорока, с рыжими волосами, собранными в пучок, и в фартуке, который был весь в краске — красной, синей, жёлтой, — как будто она сама участвовала во всех мастер-классах, которые проводила, и не боялась испачкаться, потому что краска — это не грязь, краска — это жизнь. На её лице была улыбка.

— Доброе утро, — сказала женщина. — Хотите записаться на мастер-класс? У нас завтра в два. Будем рисовать закат над горами. Тема — «Любовь, которая ждёт». Очень романтично. Приходите с девушкой, будет отличный вечер. Вино можно приносить своё, у нас есть бокалы. Или можете купить у нас, мы рекомендуем местное, из винодельни в Ядкине. Очень хорошее, лёгкое, с фруктовыми нотками. Отлично подходит для рисования. Не пьянит, но расслабляет. Идеально для тех, кто боится, что у него не получится. А у вас обязательно получится, я вижу по вашим рукам, что вы умеете делать что-то руками. Это важно. Когда руки умеют работать, они умеют всё. Даже рисовать.

Она говорила, а Рэйф слушал, но не слышал. Он смотрел на картины, которые висели на стенах, на закаты, которые были нарисованы теми, кто был здесь до него, и думал о том, что уже завтра он будет здесь с Бьянкой, и они будут рисовать, и он будет смотреть на её руки, её лицо, и на то, как она наклоняет голову, когда рассматривает то, что получилось, как она улыбается, если получается, и как хмурится, если не получается, как она отпивает вино, и её губы становятся влажными, и девушка облизывает их, и парень смотрит, и не может отвести взгляд.

— Два билета, — сказал Рэйф. — На завтра. В два часа.

Женщина улыбнулась шире, и её улыбка была искренней, как у человека, который рад, что в её мастерскую приходят люди, которые хотят творить, и которые не боятся испачкаться, и которые, может быть, найдут что-то в себе, что они не знали, что у них есть.

— Отлично! — сказала она, открывая ящик стола и доставая два билета — маленькие, цветные, с изображением кисти и бокала, и с темой «Любовь, которая ждёт», написанной золотыми буквами, которые блестели на свету. — Двести долларов за двоих. Всё включено: холсты, краски, кисти, фартуки. Вино можно принести своё. У нас есть бокалы. Будет весело. Вы пришли с девушкой? Она ждёт на улице? Может, зайдёт? У нас есть кофе, если хочет. Или вода. Или сок. Мы хотим, чтобы всем было комфортно.

— Она придёт, — сказал Рэйф, доставая бумажник и отсчитывая две сотенные купюры. Бумажник был чёрным, кожаным, с потёртостями на углах, и на нём был вытиснен логотип «Gucci» — тот самый, который он купил, когда понял, что женщины обращают внимание на такие вещи, и который сейчас был пуст, потому что он потратил почти все деньги на экскурсии и рестораны, и на билеты, и на вино, которое он купит потом, и на цветы, которые он купит потом, и на то, чтобы выглядеть как хороший парень, который не жалеет денег для хорошей девушки. — Она будет в два. Я приведу её.

Парень взял билеты, сунул их в карман джинсов, и колокольчик над дверью звякнул снова, когда он вышел на улицу. Барри стоял на тротуаре, прислонившись к стене, и курил «Marlboro Red», выпуская дым в небо. Парень был прислонён к стене так, что его спина оставила на кирпиче тёмное пятно от пота, и это пятно будет сохнуть ещё час, а потом исчезнет, как исчезают все следы, которые не нужны.

— Ну что? — спросил Барри, выдыхая дым через ноздри. — Купил билеты на рисование? Ты что, собрался водить её на свидания, как в школе? Цветочки, ресторанчики, теперь ещё и рисование. Что дальше? Поедете в парк кормить уток? На пруд в Кантри-парке? Или на каток в «Ice House», держаться за руки под песни Брайана Адамса, которые крутят по радио каждые полчаса? Что случилось? Ты что, влюбился? Ты что, забыл, зачем всё это? Ты что, думаешь, что если будешь водить её на свидания, она сама упадёт на колени и скажет: «Возьми меня, я твоя»? Ты что, думаешь, что она — это...

— Хорошим девочкам нравятся хорошие парни, — перебил Рэйф. — А она — хорошая девочка. Я это понял, когда увидел, как она смотрит на картины. Она не из тех, кто раздвигает ноги после двух бокалов вина и пары комплиментов. Она из тех, кто смотрит сквозь тебя, если ты не тот, кого она хочет видеть. С такими нужно играть долго. Нужно быть тем, кого они ждут. А они ждут хороших парней. Которые водят их в рестораны, покупают цветы, водят на мастер-классы по рисованию. Которые смотрят на них так, как будто они — единственные в мире. Которые делают вид, что им интересно, что она говорит про искусство, и что они хотят понять, что она чувствует, когда смотрит на картины. Которые не торопятся. Которые ждут. Которые дают ей время. Которые...

Он замолчал, и в тишине, которая наступила, Барри слышал, как где-то вдалеке проезжает грузовик, и его рев был похож на раскат грома, который не приносит дождя, и как где-то на крыше воркуют голуби, и как его собственное сердце бьётся где-то в горле, как его дыхание сбивается, когда он смотрит на Рэйфа.

— А я умею быть хорошим парнем, — продолжил парень. — Я умею притворяться. Я умею быть тем, кого хотят видеть.

— Ты, блядь, философ, — сказал Барри. — Я просто надеюсь, что ты знаешь, что делаешь. Потому что если ты проиграешь, я получу не только двигатели. Я получу ту историю. Про женщину из Нейплс. И я хочу её услышать, Рэйф. Я хочу знать, что ты ей сказал. Почему ты ушёл. Почему ты не остался. Почему ты не смог быть тем, кого она хотела. Потому что если ты не смог быть тем для неё, может, ты не сможешь быть тем и для этой.

Друг сказал это, и в его голосе было что-то, что заставило Рэйфа посмотреть на него. Что-то, что было похоже на... понимание. Или на то, что Барри, который всегда говорил о женщинах как о товаре, вдруг сказал то, что было правдой. Правдой о том, что Бьянка ждёт. И что он, Рэйф, может быть тем, кто придёт. Или не может. Он не знал. Он знал только, что когда он смотрел на билеты, которые лежали в его кармане, он чувствовал, как его рука — та, которой он держал её запястье, — всё ещё горит.

— Пошли, — сказал Рэйф. — Нужно купить вино.

__________________

Экскурсия закончилась. Последняя группа — шумная компания из Роли, где женщины в льняных блузках всё время переговаривались, а мужчины в поло с логотипами гольф-клубов «Pinehurst» смотрели на часы каждые пять минут, потому что боялись опоздать на обед в «The Capital Grille», где бронирование было на час дня, и если опоздать, столик отдадут другим, — вытекла в холл, оставив после себя запах дорогих духов «Lancôme Trésor» и лосьона после бритья «Aqua Velva», который смешивался с запахом кофе из автомата.

Бьянка стояла у стойки, перебирая брошюры, которые надо было разложить по стопкам — ровными рядами, по десять штук, как учила куратор на тренинге, который никто не помнил, но все делали вид, что помнят, — и чувствовала, как напряжение уходит из плеч, как дыхание становится глубже, как где-то в груди, в том месте, которое она старалась не замечать, что-то медленно расслабляется. Плечи, которые были подняты к ушам весь час, опустились, и она почувствовала, как мышцы спины — там, где ещё вчера горело прикосновение Рэйфа, — отпускают, как отпускают пальцы, когда ты наконец перестаёшь сжимать кулак.

Мэдди сидела за компьютером, который гудел, как холодильник в дешёвом мотеле, и грелся так, что воздух над монитором дрожал. Её пальцы быстро бегали по клавиатуре — старой, с буквами, которые стёрлись от времени, и на месте «А» была маленькая вмятина, куда палец проваливался каждый раз, когда она печатала, и издавал тихий, пластиковый щелчок. На мониторе горела таблица с цифрами — зелёные на чёрном, как в старых терминалах, — и Бьянка заметила, что Мэдди считает что-то, шевеля губами.

— Ты видела ту девушку в синем платье? — спросила Бьянка. Она взяла стопку брошюр — глянцевых, тяжёлых, с репродукцией «Пункта назначения» на обложке, где белое пятно пульсировало, если смотреть на него достаточно долго, — и начала раскладывать их веером. — Та, которая всё время переспрашивала про технику наложения красок. На ней было платье от «Reformation», я узнала по вырезу. Оно стоит двести долларов, а выглядит на все пятьсот. Я такое видела в инстаграме у одной блогерши из Шарлотт, у неё было такое же, розовое. На ней оно сидело лучше, но эта девушка выше и тоньше, так что ей шло.

— Я заметила только её мужа, — ответила Мэдди. — Кстати, куратор сказала мне сегодня утром по секрету, что в следующем месяце будет поднятие зарплаты. Тем, кто чаще проводит экскурсии. Она сказала, что уже составила список, и там твоя фамилия. А Линде не повезло. Она провела всего три экскурсии за месяц. Три. А ты — пятнадцать. Так что, Бьянка, похоже, ты получишь прибавку. Может быть, долларов на двести в месяц. Или на триста. Не знаю. Куратор не сказала точно, сказала, что всё зависит от бюджета, а бюджет, как всегда, урезали, потому что кто-то в городском совете решил, что искусство — это не главное, главное — это дороги и полицейские. Но это лучше, чем ничего. Это на пару новых платьев. Или на ужин в хорошем ресторане. Или на то, чтобы купить Нэйту подарок, который он оценит. Если, конечно, ты захочешь ему что-то дарить. Если, конечно, ты не передумала дарить ему что-то после того, как он уехал на переговоры и оставил тебя одну в его доме с фотографией его жены на тумбочке.

— Это хорошо, — ответила Бьянка. — Линда, наверное, расстроится. Но она сама виновата. Если бы она не опаздывала, если бы она не пила свой ужасный кофе, от которого у неё изо рта пахнет так, что клиенты отворачиваются, если бы она хотя бы раз пришла вовремя и улыбнулась, может быть, ей бы тоже повезло.

— А ты видела новый фильм? — спросила Мэдди. — Тот, который вышел на прошлой неделе. «Искушение страстью». Ты слышала? Говорят, там такие сцены, что в кинотеатре люди краснеют и прикрывают глаза пальцами, но сквозь пальцы всё равно смотрят, потому что оторваться невозможно. Это про девяностые. Два друга детства впервые сталкнулись с миром взрослых желаний, когда в их город приехала девушка. Она учит их, что «стыд» придумали слабые, а настоящая любовь и страсть — это свобода. Я читала рецензию в интернете, один парень написал: «Это фильм для тех, кто хочет забыть, что любовь — это не только секс, но и ответственность». А другой написал: «Это фильм для тех, кто хочет поверить, что секс может стать началом чего-то большего». Я не знаю, что там на самом деле, но говорят, оператор снимал так, что каждая сцена выглядит как картина в галерее. Ты не хочешь пойти? Я слышала, в кинотеатре «Carolina Theatre» показывают в хорошем качестве, и там есть кресла, которые откидываются, и попкорн с настоящей карамелью. Мы могли бы сходить в субботу. Или в воскресенье. Когда у тебя выходной.

Бьянка смотрела на брошюры, которые раскладывала, и её пальцы замерли на секунду.

— Не с кем. У тебя нет парня. У меня есть Нэйт, но он слишком занят для походов в кино. Сказал, что на этой неделе у него переговоры, и он будет занят каждый вечер. Даже когда мы живём вместе, он занят. Он уходит рано утром, возвращается поздно вечером, и мы видимся только в постели. А в кино мы не ходили уже год. С тех пор как он обещал сводить меня на тот фильм с Брэдом Питтом, где они играют в бейсбол и что-то там взрывается. Мы так и не сходили. Билеты пропали. Он сказал, что потерял их. Или что их украли. Или что он забыл, куда положил. Я не помню. Я помню только, что мы не пошли.

— Значит, сходим вдвоём, — сказала Мэдди. — Я куплю билеты. Ты принесёшь вино в пластиковых стаканчиках, как мы делали в колледже, когда ходили на «Сумерки» и пили прямо в зале, потому что нам было плевать на правила. Помнишь? Мы сидели в последнем ряду, и ты сказала, что Роберт Паттинсон похож на парня, который разбил тебе сердце в старшей школе — того, с волосами до плеч и гитарой, который играл в группе «The Broken Strings» и сказал, что ты для него слишком хороша, а это значило, что он просто не хотел быть с тобой. А я сказала, что все парни похожи на тех, кто разбил нам сердце, просто мы не хотим это признавать. Я помню. Это был хороший вечер. Давай повторим.

Бьянка хотела что-то сказать, но не успела.

Потому что в этот момент Мэдди посмотрела на дверь, и её лицо изменилось.

— Бьянка, обернись. Медленно. Не делай резких движений. Просто посмотри на дверь.

Бьянка обернулась.

Он стоял у входа, в проёме стеклянной двери, и девушка узнала его сразу — по фигуре, по тому, как он держал руки в карманах джинсов, по тому, как его плечи были чуть приподняты, как у человека, который не уверен, что его ждут, но пришёл всё равно, потому что если не придти, то никогда не узнаешь, а не знать — хуже, чем ждать. Рэйф.

Мэдди вежливо отошла к стойке регистрации и села на стул — старый, с продавленным сиденьем, который скрипел, когда на него садились, — открыла ноутбук и начала делать вид, что составляет программу для следующей выставки, но Бьянка знала, что Мэдди не работает, Мэдди слушает, и её уши — маленькие, с серьгами-кольцами, которые раскачивались при каждом движении, отбрасывая блики на экран монитора, — ловят каждое слово.

— Здравствуйте, — сказал Рэйф, подойдя к девушке. — Я хотел ещё раз извиниться. За вчерашнее. За вопрос про вашего парня. Я не должен был спрашивать. Это было не моё дело. Я просто... я хотел понять. Почему вы ушли. Почему вы не остались. Я думал, что мы хорошо провели время. Я думал, что вам было интересно. Я не знаю. Я хотел спросить, но не спросил. А потом вы ушли. И я понял, что сказал что-то не то. Или сделал что-то не так. И я хотел извиниться. Не потому, что я жду, что вы меня простите. А потому, что я действительно сожалею. Что я обидел вас. Что я заставил вас чувствовать себя неловко. Что я...

— Зачем вы меня преследуете? — перебила его Бьянка. Голос девушки был холодным, как лёд, как тот самый лёд, о котором писалось в записке, как тот лёд, который покрывал её глаза, когда она смотрела на мир и не хотела, чтобы мир смотрел на неё в ответ. — Вы пришли в клуб. Вы пришли на экскурсию. Вы пришли на следующую экскурсию. Вы пригласили меня в ресторан. Вы извинялись. Вы снова пришли. Зачем? Что вам нужно? Чего вы хотите? Я не понимаю. Я не понимаю, зачем вам это всё. Зачем вам тратить на меня деньги, время, силы? Зачем вам...

— Я хочу узнать вас получше. Я не преследую вас. Я просто... я прихожу туда, где вы есть. Потому что мне интересно. Потому что я хочу понять, кто вы. Что вы чувствуете. Почему вы смотрите на картины так, как будто они — ваша жизнь. Я хочу узнать вас. Не как экскурсовода. Не как девушку, которая рассказывает о картинах. А как... как человека. Как женщину.

Бьянка смотрела на него, и в её голове было пусто. Не потому, что она не знала, что сказать. А потому, что она знала, что скажет, и это будет правильно. Это будет так, как должно быть. Как всегда. Как пять лет. Как все те разы, когда она говорила себе: «Остановись, не подпускай, не верь, не доверяй, потому что если доверишься, то снова будет больно, а больно она больше не хочет».

— У меня есть молодой человек, — сказала девушка. — Мы живём вместе. Он ждёт меня дома. Он любит меня. А я люблю его. Так зачем вам это? Зачем вам тратить на меня время? Зачем вам...

— Тогда почему он сейчас не с вами? Почему вы здесь одна? Почему вы не с ним? Почему вы не в кино, не в ресторане, не в парке? Почему вы здесь, в пустой галерее, раскладываете брошюры, когда могли бы быть с ним? Почему вы смотрели на меня вчера так, как будто хотели, чтобы я остался? Почему вы ушли, когда я спросил про него? Почему вы не сказали: «Да, у меня есть парень, и я счастлива, и мне не нужны ваши извинения»? Почему вы сказали: «Мне пора»? Почему вы не ответили на моё сообщение? Почему вы...

— Это не ваше дело, — строго ответила Бьянка. — Это моя жизнь. Мои отношения. Мои решения. И я не обязана перед вами отчитываться. Я не обязана объяснять, почему я здесь, а не там. Я не обязана...

Девушка замолчала. Она не могла продолжать.

Рэйф молчал несколько секунд.

Он достал из кармана джинсов два билета — маленьких, цветных, с изображением кисти и бокала, с темой «Любовь, которая ждёт», написанной золотыми буквами, которые блестели на свету.

— Завтра в два часа, — сказал Рэйф. — Мастер-класс по рисованию с вином. Тема — «Любовь, которая ждёт». Я купил два билета. Думал, что мы можем пойти вместе. Если вы, конечно, захотите. Если нет — я пойму. Билеты не пропадут. Я могу пойти один. Или отдать их кому-нибудь. Но я подумал... я подумал, что вам может быть интересно. Вы любите искусство. Вы любите рисовать. Вы говорили, что в детстве хотели стать художницей, но не стали, потому что мать сказала, что художники не зарабатывают на жизнь. Я запомнил. Вы сказали это вчера в ресторане, когда смотрели на ту картину с рукой, которая держит цветок. Вы сказали, что ваша мать не верила в вас. А вы верили. Но не стали. Потому что боялись. Я подумал, что, может быть, завтра вы перестанете бояться. Хотя бы на час. Хотя бы на два. Хотя бы на то время, пока будете рисовать и смотреть на то, что получается. И не думать о том, что будет завтра. Или послезавтра. Или через год. Просто... быть здесь. Сейчас. Со мной.

Бьянка смотрела на него, и в её голове было пусто. Не потому, что она не знала, что сказать. А потому, что знала, что скажет, и это будет правильно. Это будет так, как должно быть. Как всегда. Как она учила себя: не подпускать, не верить, не давать шанса, потому что шансы — это лотерея, а она никогда не выигрывала в лотерею.

— Я не уверена, что мне это интересно, — холодно ответила Бьянка. — Я не уверена, что хочу проводить с вами время. Я не уверена, что... пожалуйста, оставьте меня в покое. Просто... уходите. Забудьте мой номер. Забудьте эту галерею. Забудьте, что вы меня видели. Пожалуйста.

Девушка сказала это, и слова были правильными, но внутри ей казалось, что это не совсем правда. Наверное, она не хотела, чтобы он уходил. Она хотела, чтобы он остался. Она хотела, чтобы он снова взял её за руку.

«У тебя ледяные глаза. Их возможно растопить?»

Рэйф не ушёл. Он протянул руку, в которой был один билет. Парень отдал его девушке, и его пальцы коснулись её.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Бьянка почувствовала его.

— Я буду ждать вас завтра. В два часа. У входа. Если не придёте — я пойму. Если придёте — я буду рад. Выбор за вами.

Он повернулся и пошёл к выходу.

— Бьянка, — раздался голос Мэдди, и девушка вздрогнула, потому что забыла, что не одна, что Мэдди сидит у стойки и слушает. — Ты в порядке? Что это было? Что он тебе дал? Это билет? Ты что, собираешься идти?

Бьянка смотрела на билет, и в её голове было пусто. Не потому, что она не знала, что ответить. А потому, что она знала, что ответит. И это будет правильно. Или неправильно. Она не знала. Она знала только, что когда она смотрела на билет, она чувствовала, как её рука — та, которую он коснулся, — всё ещё горит.

— Не знаю, — ответила девушка. — Я не знаю.

Вечер опустился на Северную Каролину. За окнами гостиной, выходящими на сад с розами — красными и белыми, которые в сумерках казались одного цвета, цвета старой крови, — небо было того особенного сине-фиолетового оттенка, который бывает только в конце сентября, когда лето уже сдало свои позиции, но осень ещё не решила, стоит ли вступать в бой. Где-то далеко, за деревьями, за соседними домами с их идеальными газонами и подъездными дорожками, за вывесками магазинов, которые начинали зажигать свои неоновые огни, слышался приглушённый гул I-77 — бесконечный поток машин, которые везли людей домой, в рестораны, в отели, в чужие постели, и этот гул был похож на дыхание спящего зверя, который никогда не просыпается, но никогда не спит по-настоящему. Где-то на западе, за Голубым хребтом, садилось солнце, и его последние лучи красили облака в розовый и оранжевый, как те самые закаты, которые рисовали люди на мастер-классах в «Sip & Paint», не умея держать кисть, но пытаясь передать красоту, которую видели.

Бьянка сидела на диване — том самом, из коричневой кожи, который стоил больше, чем её машина, и который, наверное, выбирала Виктория в магазине «Restoration Hardware» в торговом центре «SouthPark», когда они обустраивали этот дом, и она потратила на него целый день, потому что кожа должна была быть именно такой, ни светлее, ни темнее, и чтобы швы были двойными, и чтобы подушки были наполнены гусиным пухом, а не синтепоном, потому что синтепон — это для бедных, которые не знают, что такое настоящий комфорт. Нэйт сидел рядом, его рука лежала на её плече.

Телевизор висел на стене напротив — огромная плазма «Samsung» с диагональю шестьдесят пять дюймов, которую Виктория купила, чтобы смотреть финал «The Bachelor» в прошлом году, и которая теперь показывала комедийное шоу, где ведущий в ярком пиджаке — розовом, с блёстками, как у тех певцов, которые выступают в Лас-Вегасе, — рассказывал шутки про политиков и знаменитостей, а зал смеялся с той особенной искусственной громкостью, которая бывает у людей, которые платят за билеты и хотят получить свою порцию дофамина, потому что иначе зачем платить? Смех был записанным, и Бьянка смотрела на экран, но не видела ничего, кроме отражений — своего лица и лица Нэйта, спокойного, уверенного, как у человека, который знает, что завтра ему не нужно никуда спешить, или, по крайней мере, делает вид, что не нужно.

— Забавно, — заметил Нэйт. — Помнишь того политика из Роли, который попался на взятках? Про него сейчас шутка. Говорят, он такой жадный, что даже на похоронах тещи пытался урвать кусок поминального пирога. Смешно, правда?

Он засмеялся.

Бьянка кивнула, и её голова чуть сильнее прижалась к плечу мужчины. Она чувствовала, как его рука лежит на её плече, как его пальцы иногда постукивают по её ключице.

— Нэйт, ты завтра свободен?

Девушка почувствовала, как его пальцы замерли на ключице. На секунду. Может быть, на две. Потом снова начали постукивать — ровно, спокойно, как будто ничего не случилось, как будто она не задала тот вопрос, который она задавала сто раз, тысячу, и на который он всегда отвечал одно и то же, и Бьянка всегда кивала, и говорила «я понимаю», и ждала следующего раза.

— Не знаю.

Нэйт достал телефон.

— Завтра мне стоит поехать на объект, — сказал он. — Тот участок на окраине, который мы хотим купить под застройку. Я говорил тебе. Там нужно встретиться с агентом, посмотреть документацию, оценить состояние коммуникаций. Если всё пойдёт по плану, мы сможем закрыть сделку через неделю. Это важный шаг, Бьянка. Ты же понимаешь.

И девушка понимала. Она всегда понимала. Понимала, что его работа важнее. Понимала, что переговоры важнее. Понимала, что жена важнее. Понимала, что дочь важнее. Понимала, что всё в этом мире важнее, чем она.

— Может, мне легче переехать к себе обратно? Если ты всё равно будешь занят, если у тебя переговоры, если ты не можешь... если ты не хочешь...

— Не говори глупостей, — перебил Нэйт. Его голос стал мягче. — Ты здесь, мы вместе. Я постараюсь освободиться пораньше. А если не получится, ты можешь сходить в кино с Мэдди. Вы же дружите. Вы часто ходили раньше. Мэдди будет рада. А я... я позвоню тебе, когда освобожусь. Мы что-нибудь придумаем.

Бьянка хотела сказать, что не хочет с Мэдди. Она хочет с ним. Что она устала ходить в кино с подругами, потому что её мужчина слишком занят, чтобы пойти с ней. Что она устала ждать, когда он освободится, когда переговоры закончатся, когда жена уедет, когда дочь вырастет, когда наступит тот день, который обещали пять лет назад, и который всё не наступал.

Но она не сказала. Она кивнула, и её голова чуть сильнее прижалась к его плечу.

В этот момент телефон Нэйта зазвонил.

Экран загорелся, и Бьянка увидела имя. «Vicky». Жена. Виктория звонила. И на секунду ей показалось, что она слышит, как Виктория говорит ей что-то, как вчера в джакузи, когда голос был тихим, как шёпот, и сказал: «Сука. Ты думаешь, что ты можешь занять моё место? Ты думаешь, что он твой? Он мой. Он всегда был моим. А ты — просто... сука». Но это была только тишина.

Нэйт посмотрел на экран, и его лицо изменилось. Не стало испуганным или виноватым. Оно стало... другим. Как у человека, который надевает маску, которую он носит годами, и которая уже приросла к лицу, и когда он её надевает, никто не замечает, что это маска.

— Извини. Мне нужно ответить. Это Виктория. Наверное, хочет узнать, как у меня дела.

Мужчина встал с дивана, и его рука соскользнула с плеча Бьянки, и она почувствовала, как холод заполнил пустоту, которую оставило его тепло. Он пошёл на кухню.

Бьянка осталась одна на диване. Телевизор всё ещё работал, и ведущий в ярком пиджаке рассказывал очередную шутку про знаменитостей, а зал смеялся. Она слышала, как Нэйт говорит на кухне, и его голос был тихим, но в тишине гостиной, где не было ничего, кроме смеха телевизора и её дыхания, девушка слышала каждое слово.

— Привет, любимая. Я тоже скучаю. Очень скучаю. Как вы там? Как Элла? У неё всё хорошо? Не капризничает? Передай ей привет. И маме твоей передай. Скажи, что я позвоню завтра. Да, завтра. У меня переговоры, но я позвоню. Обязательно. Я тебя люблю. Спокойной ночи.

Нэйт вернулся с кухни, его лицо было спокойным, уверенным, как у человека, который сделал то, что должен был сделать, и теперь может расслабиться, и который не знает, что каждое его слово, каждое «любимая», сказанное другой женщине, оставляет на её сердце трещину.

Он сел на диван, и его рука снова легла на плечо Бьянки.

— Всё в порядке, — сказал мужчина. — Виктория просто хотела услышать мой голос. Она говорит, что скучает. Элла тоже. Они, наверное, вернутся раньше. Но пока мы вместе. И это главное. Ты — самое лучшее, что у меня есть. Ты знаешь это, правда?

Бьянка кивнула, и её голова чуть сильнее прижалась к его плечу. Она смотрела на экран телевизора, где ведущий улыбался, а зал смеялся, и она думала о том, что, может быть, завтра она пойдёт в кино. С Мэдди. Или одна.

«У тебя ледяные глаза. Их возможно растопить?»

Девушка не знала ответ на этот вопрос. Она знала только, что когда сидела на диване, в доме, который не был её домом, с мужчиной, который не был её мужем, и слушала, как он говорит «любимая» другой женщине, чувствовала, как её рука — та, которую Рэйф коснулся, — всё ещё горит.

Бьянка не знала, когда это началось. Может быть, когда Нэйт вернулся с кухни, и его рука снова легла на её плечо. Может быть, когда его пальцы перестали постукивать по её ключице, и начали гладить её кожу, медленно, лениво. Может быть, когда он наклонился к её шее, и его дыхание коснулось её кожи, и Бьянка почувствовала, как её тело напряглось.

Мужчина поцеловал её в шею. Поцелуй был долгим, медленным, и девушка чувствовала, как его губы — влажные, тёплые, с той особенной мягкостью, которая была у него, когда хотел быть нежным, — скользят по её коже, как его язык касается того места, где бьётся пульс, и Бьянка чувствует, как сердце бьётся быстрее, но не от желания, а от чего-то другого, от того, что она не могла назвать. От страха.

Его рука скользнула с её плеча к бретельке майки — той самой, белой, хлопковой, которую она надела, когда переодевалась после душа, потому что хотела чувствовать себя удобно, а не сексуально, потому что она устала быть сексуальной для человека, который не замечает, что она устала.

— Я скучал по тебе, — прошептал Нэйт. — Сегодня был долгий день. Я хочу тебя. Ты не представляешь, как я хочу тебя. Ты не представляешь, как я ждал этого момента. Как я ждал, когда мы останемся одни, когда никто не помешает, когда я смогу просто... быть с тобой.

Мужчина поцеловал её в губы. Она ответила на него, но губы были холодными. Руки Нэйта скользнули по её телу — по спине, по талии, по бёдрам, — и она чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу, как будто он боялся, что девушка исчезнет.

Бьянка закрыла глаза, и в темноте, которая наступила, она увидела не Нэйта. Она увидела его. Рэйфа. И девушка почувствовала, как его рука — та, которая держала её запястье, та, которая вложила в её руку билет на мастер-класс по рисованию с вином, та, на которой была маленькая чёрная звезда с пятью лучами, один из которых был чуть короче других, — касается её спины, и этот огонь, который она чувствовала там, вспыхнул снова, и девушка вздрогнула, тело напряглось, и она поняла, что не может больше продолжать.

Бьянка открыла глаза и оттолкнула Нэйта. Её руки упёрлись в его грудь.

— Нет. Не надо. Я не хочу. Я... я устала. Пожалуйста. Не надо.

Руки Нэйта замерли в воздухе. Он опустил их, и его пальцы сжались в кулаки, а костяшки побелели.

— Что случилось? Я что-то не так сделал? Ты... ты не хочешь? Мы же... мы всегда... мы всегда хотели. Что я сделал не так? Скажи мне. Я исправлю. Я...

— Я устала, перебила Бьянка. — Я просто... я устала, Нэйт. Сегодня был длинный день. Экскурсия. Люди. Вопросы. Я просто... я не хочу ничего. Я хочу спать. Пожалуйста. Оставь меня.

Нэйт молчал несколько секунд. Он смотрел на неё, и в глазах было что-то, что она не могла назвать. Не обида. Не злость. А что-то, что было похоже на растерянность. Как у человека, который привык, что всё идёт по плану, и вдруг понял, что план, может быть, не работает. Или работает, но не так, как он хотел. Или работает, но он не знает, как им пользоваться, потому что всю жизнь пользовался другим планом, и этот план был простым: жена есть, любовница есть, всё на своих местах, и никто никуда не уходит.

— Ладно. Хорошо. Я пойму. Ты устала. Завтра будет новый день. Мы... мы поговорим завтра. Или... или не будем говорить. Как хочешь.

Мужчина встал с дивана, его рука соскользнула с плеча девушки, и она почувствовала, как холод снова заполнил пустоту, которую оставило его тепло.

Бьянка осталась одна на диване. Телевизор всё ещё работал, и ведущий в ярком пиджаке рассказывал очередную шутку. Она смотрела на экран, но не видела ничего. Девушка слышала, как Нэйт открывает холодильник, как достаёт бутылку воды, как открывает её — пластиковая крышка «Dasani» издаёт тот особенный звук, который бывает, когда открываешь что-то новое, но это было не новое, это было то же самое, что всегда, — как пьёт, и как вода булькает в горле.

Бьянка закрыла глаза, и в темноте увидела не этот дом, не этого мужчину, не эту жизнь. Она увидела картину. Руку, которая держит цветок. И поняла, что, может быть, она уже разжала руку. Просто ещё не знает этого. И что, может быть, завтра она узнает. Или послезавтра. Или через двадцать шесть дней, когда Рэйфу нужно будет выиграть спор, а ей — сделать выбор, который откладывала пять лет. И, может быть, этот выбор будет не в пользу Нэйта. Или в его пользу. Она не знала. Она знала только, что когда она открыла глаза, она увидела на экране телевизора не комедийное шоу, а своё отражение — бледное, с глазами, которые были серо-голубыми, и в этих глазах уже не было льда. Был вопрос. Который ждал ответа. И, может быть, завтра она на него ответит. Или не ответит. Или ответит, но не сегодня. Сегодня она была усталой.

И это было единственной правдой, которую она могла сказать.