Имя заходящего солнца

Наступило лето.
Закончились школьные обязанности, экзаменов в этом году сдавать было не нужно. Теперь ни волонтёрства, ни кружков, ни активностей, ни даже раздражающих Аси с Лесей... ничего. Разве что работа.
Зак помнил, как они с Теодором обещали друг другу провести лето вместе. Они сидели в школе на английском и строили планы: поедут в другой город, побывают в поле, залезут на какую-то самую высокую крышу и станут там целоваться. А осталась им в итоге только скудная переписка:

С первым днем лета тебя
13:10

И тебя
13:11

Работать на полную ставку Зак не мог, всё же ему не было восемнадцати. В итоге он спал, проводил немного времени на работе, смотрел сериалы, общался с Тедом, спал. Делать было совершенно нечего. Не хотелось гулять с Асей и Лесей, не хотелось в принципе выходить из дома, потому что —
Дыра.
Она снова выросла.
Теперь её было не заткнуть учёбой, а она становилась больше, всё требовала чего-то и требовала. Казалось, если дашь ей Теодора прямо здесь и сейчас — она сожрёт его и не подавится.
Заку ничего не хотелось. Он лежал часами на кровати, или ходил по комнате, или смотрел в окно, или просто в их с Теодором чат. Писал длинные, грустные, искренние до боли сообщения, и все потом стирал. Он бродил, как лунатик, искал чего-то и не мог найти. Он совсем растерялся. Смотрел на свои руки, не понимая, его ли это ладони? Как его зовут, где он, как здесь оказался и для чего? Существовал ли когда-то Теодор, существует ли он сейчас, как давно он уехал и вернётся ли вообще? А что будет, когда вернётся? Зак же теперь стал совсем прозрачным. Когда Тед потянется его обнять — исчезнет.
Из этого странного призрачного состояния на пару часов вырывали звонки, во время которых Зак ненадолго вспоминал, кто он и зачем, а потом забывал вновь. Но он упивался, как мог, этим недолгим общением.
А Теодор почему-то звонил реже, и Зак сначала даже не замечал. Слишком нереальным уже стал он сам. Однажды только он очнулся, когда снова нажал на кнопку видеозвонка и увидел сидящую на стуле фигуру. Только сегодня без украшений, без макияжа, в домашней одежде. Хотя был вечер, и ещё не поздний, чтобы уже готовиться ко сну.
— Ой, ты не накрашен, — удивился Зак. Так странно было: вроде ничего особенного, но Тео ведь ненавидел появляться без макияжа.
— Ну да, — он вяло пожал плечами. — Всё равно не выхожу никуда...
Зак сощурился, внимательнее пригляделся к его картинке на своём экране. Заметил на руке одно единственное тонкое кольцо, которое, кажется, дарил ему на день рождения, а в губе новый пирсинг — колечки с длинными острыми шипами.
— У тебя новый пирсинг? — поинтересовался Зак. Ему понравилось, как выглядели теперь губы Теодора. Немного закрыто, но как-то очень по-дерзки.
— Это? — Тео указал на свои губы. — Не, старый. Я просто раньше его не надевал: не поцелуешься же с ним.
— Ну... я бы попробовал, — смутился Зак. Тео тихо прыснул, но быстро помрачнел. Всё равно попробовать они не смогут.
Они замолчали. В последнее время они больше молчали на звонках.
— Слушай, я... на самом деле занят, — медленно проговорил Теодор, тревожно глядя куда-то в сторону. — Ничего, если..?
— А, конечно! — закивал Зак. — Сразу бы сказал. Всё в порядке. Тогда пока, — неохотно попрощался он.
— Пока, — бросил Тео и отключился.
Дыра зарычала, как голодный волк.
Зак прислонил руку к животу, будто так мог унять её. Но без толку. Она рвала внутренности, она металась, она выла. Пока Зак лежал в кровати и дрожал.
Ей нужен был Теодор; она готова была проглотить Зака целиком. Приедет Тео через год — а Заката нет. Вместо него большая чёрная Дыра.
Никто не мог её унять. А Тед, казалось, даже не пытался. Сколько раз за последнюю неделю он позвонил ему сам? Трудно вспомнить. А сколько раз он сбросил звонок? Почему? Зачем? Почему он не хочет побыть с Заком, хоть так, хоть через экран, хоть немножечко? Речи уже не идёт о ревущей дыре внутри, которая тянется на изображение как на свет, которая судорожно мечтает достать его, потрогать, коснуться. Хотя бы одним пальчиком!
«Почему он не поговорил со мной? — Зак пялился в экран телефона, на время. Было уже давно за полночь, а его глаза не смыкались. — А что, если я ему надоел? Что, если он не хочет со мной общаться? Что, если он меня разлюбил? Что, если мы больше никогда, — у него намокли глаза, — никогда не будем вместе? Что, если Тео не вернётся, — Зак всхлипнул, — и я, — он вдохнул, — больше, — прикусил губу, — его, — дыхание сбилось, — не обниму?»
Зак сдался. По его щекам потекли слёзы, и он сжался калачиком. Грудь болела, будто на неё давил какой-то пресс, а горло разрывалось. Слёзы падали на подушку, оставляли на языке солоноватый привкус, стекали по шее. Зак рыдал — громко, как ребёнок. Ему не было стыдно. Ему было наплевать. Он хотел Теодора, сейчас, себе, навсегда. И чем больше он хотел, тем громче кричал, ведь не мог его получить.
Эта мысль, что Тео больше никогда не будет с ним, что больше никогда не возьмёт его ладони, что больше никогда не поцелует — эта мысль была страшнее смерти. Страшнее пыток, казни, конца света. Зак не смог бы жить, он задохнулся бы, умер. Без этих глаз, без этой кожи, без... без Тео! Без всего!
Слёзы капали на грудь, громкие рыдания вырывались рёвом из горла. Зак ощущал, как кто-то по кусочку ломает его рёбра, одно за одним, с шумным треском, с невыносимой, жгучей болью, от которой хотелось орать, рвать и задыхаться. Ведь крик был последним доказательством, что Зак не сошёл с ума, что он жив. Но это было ненадолго.
Он рывком взял телефон, руки тряслись. Он позвонил. Ответили не сразу, но спустя минуту наконец послышалось хриплое «Алё». Зак не смог ничего сказать. За него сказали всхлипы.
— Ты чего? Что случилось? — проговорил Тео тихо, мягко. Он никогда не суетился, когда Заку было плохо. Закат вспомнил, как Тед держал его руки и смотрел в глаза, когда они признались в любви, и от этого закричал в трубку — физически ощутил, как сердце надорвалось.
— Я здесь, — пообещал Теодор. Но его здесь не было. Не было его тёплой шеи, его острого подбородка, его дыхания. Не было. И не могло быть.
Зак плакал. Он хотел много всего сказать: что боится потерять Тео, что хочет обнять его прямо сейчас, что живёт им, что ему ужасно страшно. Но он только плакал. И этим говорил всё.
— Тш-ш-ш... — слышно было из трубки. — Зак, всё хорошо. Я же тут. Я здесь.
— Я хочу тебя сюда, — дрожащим лепетом вырвалось у Зака, и после этого горло его сжалось так, что он не мог вдохнуть. Пытался, и не выходило. Только слёзы тихо капали. Зак схватился за шею, раскрыл рот в немом стоне и понял:
«Я сейчас умру».
— Я с тобой, Зак. Я люблю тебя.
Зак вмиг смог дышать — он вдохнул так глубоко, будто хотел забрать воздуха на ближайший год, пока наконец не увидит Тео вживую. Слёзы снова полились, обжигающе горячие. Зак утирал их руками, одеялом, пока не намочил окончательно всю одежду и бельё, а они всё не заканчивались.
— Я хочу, чтобы ты меня целовал, — трясся Зак. — Я хочу, чтобы ты меня обнимал! Хочу, чтобы ты спал здесь, а не там! Я хочу с тобой!
— Всё хорошо, — шептал Тео.
— А вдруг мы никогда больше... а вдруг я... — Зак по новой расплакался: он что-то говорил, но его слов было не разобрать. Теодор терпеливо ждал. Он молчал, дышал, и иногда тянул: «Тише, тш-ш...»
Когда, минут через десять, слёзы закончились — осталось только громкое прерывистое дыхание, — Тео сказал:
— Ты сейчас где?
— В кровати, — вымолвил Зак.
— Хорошо. Ляг.
Зак громко шмыгнул, хныкнул, но послушался.
— Возьми в руку что-нибудь. Мягкую игрушку, край одеяла, футболку — неважно.
Зак вцепился пальцами в край одеяла.
— Положи рядом телефон и закрой глаза. Закрыл?
— Мгм, — голос у Зака всё ещё дрожал, готовый в любой момент вновь взорваться слезами.
— Вот... — Тео замолк на минуту. Послышалось шуршание, будто он сам ложился, а потом тихий-тихий шёпот:
— Я лежу рядом с тобой. Мы вместе. И моя рука — в твоей ладони. Можешь сжать мои пальцы.
Зак сжал одеяло. Глаза снова заслезились.
— Я тихо дышу. Медленно.
Теодор замолк. Зак прислушался к его дыханию. И правда — тихо, медленно.
— И мы с тобой засыпаем так. В твоей кровати. Вокруг темнота, тишина. Мы держимся за руки. У меня немного прохладная кожа — ну, как обычно. А у тебя очень-очень мягкая ладонь.
Они снова замолчали. Зак слышал, как Тео дышит. Чувствовал его руку.
— Всё спокойно. Тихо. Мы рядом. Я никуда не уйду. Я тут.
Зак ощущал, как его влажные глаза закрываются, пока Тео ещё шепчет что-то ему на ухо: негромкое, приятное, совсем близкое. Стало наконец тепло, хорошо. Тяжёлое одеяло обняло плечи, как любил обнимать их Теодор когда-то. И впервые за долгое время Зак уснул, держа его руку.
Только на утро, когда солнечный свет полез ему в глаза, Зак обнаружил, что обнимает одеяло, а не Тео. Телефон лежал рядом и за ночь разрядился. Зак глубоко вздохнул, потёр веки, натянул на лицо одеяло, чтобы скрыться от света, но сон уже не шёл. Поэтому он только повалялся десять минут, с трудом встал, поставил телефон на зарядку и включил. В их чате с Тео было написано: «Вчера, Исходящий звонок, 4 ч 7 мин».
Как долго! Ведь Зак уснул почти сразу! Неужели Теодор не сбрасывал всё это время?
Зак покусал свои ногти, посмотрел на экран и написал наконец:

Доброе утро
09:03

Затем он помедлил, подумал немного и всё же добавил:

Прости, что вчера так вот
Я тебя разбудил тогда?
Извини
09:04

Тео, конечно, не ответил сразу. У него было ещё только семь утра, а встаёт он обычно в двенадцать — то есть после обеда по времени Зака. Так что Закат не стал ждать, а пошёл заниматься своими делами.
Бабушка аккуратно спросила, как Зак себя чувствует: тот улыбнулся и убедил её, что всё в порядке, просто вчера сильно устал. Она, конечно, не поверила. Но спрашивать не стала.
Микки уже чувствовал себя лучше, и, хотя ещё приходилось посещать клинику, теперь хватало лишь пару раз за день мучиться с неугомонной мордой в попытке дать ей таблетки. В остальном пёс наконец стал активнее. Врачи сказали, что он, кажется, съел что-то не то, вот живот и разболелся. Теперь Заку приходилось вдвое внимательнее следить, чтобы Микки не пытался унюхать что-нибудь съедобное во время прогулок, а ты попробуй уследи за этим голодным чудищем.
Почёсывая своего монстра за ухом, Зак никак не мог очнуться: всё думал о событиях прошедшей ночи. Пустота выросла внутри вместо эмоций, увеличилась Дыра. Теперь она не болела, она просто была. Огромная, бездонная, тихая. В ней всё тонуло: все мысли, эмоции, планы. Оставался только белый шум и пустой стеклянный взгляд.
Наконец послышалось уведомление: этот короткий раздражающий звук, который единственный способен был вырвать из забытья, от которого Зак каждый раз вздрагивал в надежде, что это писал Теодор.

Тео💘

Не надо извиняться
Все нормально
У тебя что-то случилось?
14:17

Нет!
Просто ты так резко ушёл вчера на звонке, мне почему-то стало грустно
Ты не виноват!!!
14:17

Черт извини
Меня просто родители позвали
14:18

Ничего
14:18

Зак подумал немного, прикусил губу, затем добавил:

Спасибо тебе большое
Я люблю тебя
Я так испугался, что ты не хочешь со мной общаться, или что ты забыл обо мне...
14:19

Зак
Ты глупый
Как я могу забыть о тебе?
14:19

Не знаю:(
14:19

Давай созвонимся сегодня?
Докажу что не забыл лол
14:20

Давай)
После работы напишу тебе
14:20

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥
14:20

Зак заулыбался, выключил телефон и отправился по делам, храня в голове одну только мысль: вечером они созвонятся.
Но, когда Зак, усталый, вернулся с работы и завалился на кровать в предвкушении, Тео написал:

Слушай, я конечно пообещал, но давай лучше по переписке?
Прости меня
20:06

Ничего, всё окей!!
А с чего так вдруг?
20:06

Да ничего такого, забей
20:06

Ну ладно, можем и так поговорить, в принципе
20:07

И, конечно, Зак сказал, будто его это ничуть не обидело. Но неприятный серый осадок всё же остался где-то на сердце. В последнее время Теодор действительно реже звонил, именно из-за этого Зак так распереживался этой ночью: из-за мысли, что Тео не хочет с ним общаться. Да, это самая глупая и импульсивная догадка — тем не менее причина подобного поведения Теда явно была, а так как он её не говорил, Зак мучился без ответа на свой вопрос.
Они болтали, и Закат чувствовал разъедающую неудовлетворённость. Как будто чем больше говорил он с Теодором, тем больнее почему-то становилось.
Что-то рушилось.
Зак не видел этого, но ощущал. С каждым днём мир вокруг будто становился серее, скучнее. Еда перестала быть вкусной, шутки — смешными, солнце — тёплым. Это как есть десятую конфету: всё так же сладко, но уже не вкусно. Мир остался прежним, а Зака чего-то лишили. Не Теодора — вот же он, тут, говори сколько хочешь, — чувств.
Они с Тео звонили друг другу, и оба словно это понимали, но молчали. Разговаривали о Микки, об Англии, о работе. Будто они могли затормозить это разрушение, если бы не стали о нём говорить. Но нет. Всё потихоньку обесцвечивалось. Хотя они всего лишь общались по видеозвонку, всего лишь улыбались на мгновение от каких-то мимолётных шуток.
В очередной раз их разговор прервался родителями Тео. Парень выключил звук, а Зак отвлёкся на свои часы, которые он пытался починить. Когда эта идея показалась ему безуспешной и он решил наконец избавиться от устаревшего механизма, Зак положил часы на стол, поднял голову: Тео всё ещё не включал микрофон. Было видно, как он сжимает кулаки, как что-то цедит сквозь зубы, как его грудь поднимается в сильном раздражении. Зак нахмурился и прижался к спинке стула, будто Теодор сейчас мог накинуться и на него.
Взгляд Теда враждебно сверкал. Его ноздри сердито раздувались. Сквозь татуировки на кистях рук проступили жилы. И тогда он вскочил — рявкнул что-то, так, что Зак будто услышал его крик, и уши заложило. Стул позади Тео качнулся на задних ножках и встал неуверенно, боязливо, словно сам испугался. А Тед размахивал руками и всё кричал, кричал, кричал... Ненадолго он сжимал губы, тогда морщинки около носа дёргались в бешенстве, и он тут же взрывался вновь. Заку стало жарко, неудобно, кончики ушей покраснели. Он не слышал содержания, не мог утешить, не мог помочь. Просто наблюдал, словно за озверевшим животным в клетке. Со страхом и... сожалением.
Прошла минута. Теодор наконец обессиленно опустил руки, рявкнул что-то куда-то в пол, схватил телефон и выключил камеру. Но не отключился.
Ещё пару секунд Зак сидел в тревожном недоумении. Наконец камера снова включилась, и микрофон вместе с ней. Теперь вокруг было темно. Тео сидел на балконе, и ветерок трепал его волосы. Вдали виднелись огоньки Лондона.
Теодор смотрел какое-то время в пол, и его глаза поблёскивали, как догорающие угольки. Во взгляде была смесь стыда и злобы.
— Прости, — выговорил он и провёл рукой по лицу, стирая остатки раздражения. Зак молчал какое-то время, не зная, что спросить.
— Это вы из-за чего так? — наконец проронил он боязливо.
— Ерунда. Достали просто, — вздохнул Теодор.
Они замолкли. Зак почувствовал, что не знает, что ему сказать. Почему-то он испугался.
— Ты починил те часы? — Тео поднял взгляд. Зак чуть помедлил и протянул меланхолично:
— Нет, выкинул... они слишком старые.
— Ясно.
Взгляд Теда снова прилип к полу.
Они молчали: Зак слышал завывания ветра, видел, как развевается ткань футболки Тео.
— Ладно, я тогда пойду. Прости ещё раз за это, — он потёр шею.
— Ты не виноват, — успокоил Зак. — Всё в норме. Пока тогда.
— Пока.
Экран погас. Зак увидел в чёрном разбитом стекле своё мутное отражение.
С тех пор Тео звонил ещё реже. А когда всё же звонил, то Зак видел его на балконе, с отстранённым взглядом, в кофте и с электронной сигаретой в руке. Тед никогда не курил при нём. Просто Зак изредка замечал, как он вертит её в ладони.
А Зак снова стал хуже спать.
Он искал ответы и не находил их. Тео не рассказывал ничего. Вернее, он говорил про то, что родители достали, что Англия тупая, и хочется в Россию. Но не более. Причина той ссоры осталась где-то далеко, за кадром. Но Зак чувствовал, будто что-то не так. Будто что-то происходит. На работе все мысли крутились вокруг этого «чего-то». Зак ворочался в кровати, кусал губы, его сердце отбивало нервный ритм, руки пытались себя занять. Это была тягучая, невыносимая тревога, которая не проходила, не остывала, не усиливалась — просто была перманентно. И Зак вырывал Тео по ночам, чтобы услышать хоть какие-то слова успокоения, но даже они уже не работали.
— Ты спишь?
— Нет ещё, — говорил Тео в трубку.
— Давай поговорим.
— Давай.
— Я скучаю, — Зак отворачивался к стене и водил пальцем по узорам на обоях.
— Я тоже.
— Я тут лежал и вспоминал, как мы с тобой целовались раньше. Ты помнишь?
— Конечно помню.
Тишина.
— А помнишь, как мы гуляли и держались за руки?
— Помню, помню, — заверял Тед.
— Я люблю вспоминать тот вечер в январе... Мы с тобой гуляли. О, ты мне глинтвейн купил. Он был вкусный. Но я язык тогда обжёг.
Тео выдохнул или усмехнулся — не было понятно.
— Мы были у торгового центра, — вспоминал Зак. — Такая красота!.. Снег шёл. И уличные музыканты красиво играли. Тео, ты помнишь? — Зак сжимал руки в кулаки. Глаза болели от слёз. Он хотел, чтобы Теодор помнил, хотел слышать.
— Я помню, — был ответ.
— И ты тогда... сказал что-то глупое... — Зак хныкнул. Те времена казались нереальными, казались сказкой. И Теодор в них казался другим: слишком ярким, слишком любимым. Словно такого уже не будет. — Сказал что-то глупое про большую ёлку на площади. Но меня рассмешило. Я, знаешь... я хочу... — он не смог сказать: заплакал. — Тео, я хочу снова. Так же.
Тео молчал.
— Слышишь? — спрашивал Зак. Его сердце болело оттого, насколько он хотел слышать его голос.
— Слышу, — отвечал Теодор.
— Ты помнишь?
— Помню.
— А ты приедешь? Так снова будет? — плакал он, как ребёнок, который просил маму пообещать, чтобы она всегда-всегда была рядом.
— Будет, — сказал Тед. И Зак знал, что он это скажет. Поэтому не поверил. Он уткнулся в подушку лицом, чтобы звуки его всхлипов не были противны Тео, чтобы не разбудили снова бабушку.
Теодор молчал.
— Я тебя люблю, Тед, — говорил Зак, его голос дрожал. — Очень. Ты любишь меня?
— Люблю.
— Я хочу быть с тобой рядом, — просил он, пока слёзы падали на подушку. — Пожалуйста. Хочу, чтобы ты лежал рядом со мной.
— Тогда закрой глаза. Я рядом.
Зак знал, что не рядом. Знал, что это просто мантра, успокоение. Но всегда закрывал глаза. И Тео шептал, пока не начинал слышать спокойное ровное дыхание:
— Я лежу с тобой. Глажу тебя по волосам. Дышу. Спи. Всё хорошо.
— Ты не уйдёшь? — шептал Зак.
— Нет. Я тут. Сплю с тобой. Закрывай глаза и засыпай.
И хотя слова были те же, хотя шёпот так же ласкал слух, хотя Зак снова заснул спокойным сном — он почувствовал, будто Тео было... всё равно.