Глава 31
Зак стал сам не свой. Ему отчаянно хотелось ответов, искренних слов, чего-то доброго и близкого, каким оно было раньше, но Тео с каждым днём всё больше походил на стену: молчал и эмоций не испытывал. Заку было страшно, тревожно, плохо. Все его мысли день и ночь крутились вокруг Тео. Он как будто стал смотреть на него из-за плотного стекла, где не слышно, не видно. Зак вспоминал его холодный надменный взгляд, который видел ещё осенью, когда они не общались, и это было почти то же самое, но немного другое — немного более искуственное, словно Тед давно уже выпал из этого мира, только тело осталось.
Это было вдвойне странно, потому что Теодор не стал зомби: он ещё улыбался, ещё шутил, ещё признавался в любви и интересовался Закиной жизнью. Но Зак чувствовал между ними стену. Не просто расстояние, а настоящий лёд. Он был прозрачный, но уже толстый, не расколоть. А Закат даже не заметил, когда этот лёд успел так вырасти.
Зак лежал ночами, смотрел в потолок, сжимал край одеяла и представлял руку Теодора, но всё хуже чувствовал его. Он стал забывать — какой Теодор? Эмпатичен ли он? Добр ли? Он будто обезличился.
Зака трясло от страха. Он не понимал, куда делся тот человек, которому можно доверить всё на свете, который был таким понятным и близким. Он вроде остался, а вроде исчез. Зак снова и снова звонил ему ночами, чтобы убедиться: всё в норме, это он, его Теодор. Но почему-то не убеждался.
Голос его был низкий, ленивый, монотонный. Взгляд на видеозвонках стал пустой, мутный, будто застланный дымом этого самого вейпа, который он держал в руках. Ответы были короткие, ленивые: «Да», «Скучаю», «Понятно», «Ничего».
Зак мучился, терзал себя. Он не мог спросить напрямую: «Почему ты так себя ведёшь? Неужели ты больше меня не любишь?» Подобные сомнения были отвратительны, непростительны, ведь Теодор же говорил: «Люблю». Тогда почему Зак перестал верить?
Закат спрашивал раз за разом, всё ли в порядке, нужна ли помощь, не произошло ли чего. Тео отмахивался банальным «всё хорошо».
Валерьянка не справлялась с Закиной тревогой — ничто не справлялось. Тремор стал привычен, губы всегда были обкусаны до крови, воротник футболки — пожёван. А где-то там, далеко, был Тео, который повторял миллионы раз «люблю», но глаза которого смотрели каменно.
Зак сидел перед камерой, смотрел на него: всё чаще Тед появлялся без макияжа, ссутулившийся, в каком-то старом свитере. Взгляд упал в пол, будто поднять его нет сил. Голос хриплый, движения смазанные, слова тяжёлые. Зак волновался не столько за себя, не столько за их любовь, сколько за его дорогого Тео. Ведь он никогда не был таким. Он убеждал, что любит, а значит это была чистая правда — Зак хотел верить, — но что же тогда случилось с его сердцем? Почему оно оледенело? Почему лицо не способно было больше показать тех чувств, почему брови упали, почему губы слиплись?
А Теодор молчал. Закрыл на замок душу, себя. Зак стучался к нему, звал, просил, но Тео не слышал. С каждым днём он только тускнел, исчезал, рассеивался. Зак готов был поклясться, что на звонке видит сквозь его спину огоньки вечерней Англии.
И Зак тоже стал пропадать. Он больше не присутствовал в доме, на работе, на улице, в любом месте реального мира. Он был только в этой переписке, когда пытался разбудить Теодора, а тот лишь сильнее засыпал. Всё стало безразлично — день за днём Зак перебирал у себя в голове варианты, почему Тео стал таким и как его вытащить, возможно ли вообще вернуть всё как было, остались ли чувства под этим холодом?
Ведь что-то там ещё жило — Зак видел. Он цеплялся за эти остатки тепла, грел их в своих ладонях, но они угасали.
Сердце Зака замерло, когда он проронил что-то вроде «Ты и так почти вампир», ссылаясь на анемию Тео, и тот усмехнулся: уголки губ поднялись, глаза потеплели, ресницы дрогнули. Он оживал в эти секунды, а Зак ловил их, как жаждущий ловит капли дождя. И остальной мир отходил на второй план, становился пыткой, которую приходится проживать каждый день перед тем, как наконец вернуться к Теодору, к единственному, что было важно.
Но потом улыбка исчезала так же быстро, как и появлялась.
Зак сидит на кухне — волосы взлохмачены, под глазами круги. Руки держат кружку с чаем, но пальцы будто проходят сквозь керамику. Футболка мятая — неизвестно, какой день подряд он в ней ходит. Бабушка пристально смотрит на него уже десятую минуту, но он не замечает.
— Зак, — вздыхает она наконец. — Ты уже совсем не свой. На тебе лица нет. Ты хоть спишь?
— Сплю, — буркнул Зак в стол.
— Я, конечно, понимаю, что для тебя Тео важен, — она помялась, — но, может, пора отпустить?
Он замер.
— Отпустить? — прошептал Зак. Его большие голубые глаза, обычно такие яркие, а теперь цвета дождевой воды смотрели прямо, почти сверлили. — Ты шутишь? Как я могу отпустить? Почему я не могу быть с ним вместе, если я хочу? — голос Зака стал громче и напряжённо дрогнул. Бабушка смутилась:
— Ты же понимаешь, о чём я. Это ведь изначально не было чем-то серьёзным. Ну подружились, поигрались и хватит — не к чему так страдать.
Парень застыл. Воздух наполнился наэлектризованной тишиной. Зак не двигался — только дёрнул мизинцем.
— Поигрались? — он наклонил голову так, чтобы смотреть исподлобья. Его голос слегка дрожал, как дрожит поверхность воды, волнуемая ветром.
— Я люблю человека, — Зак грозно поднялся из-за стола, — не могу даже увидеть его, а ты говоришь, что всё это детские игры?! Мы провели вместе целый год! Мы встречались! Да мы... — он резко повернул голову, его взгляд бегал по плитке в поиске доказательств серьёзности их с Тео отношений. Кровь кипела в жилах. — Мы целовались, мы спали вместе, какие игры?! — крикнул он, и его крик отскочил эхом от стен. Зак впервые слышал свой голос таким. Он никогда раньше не кричал на бабушку. — Да если бы это были игры... мне всё равно было бы на этого Теодора! Ни разу бы ему не позвонил! — он пнул ногой стул, но только ударился, тихо взвыл и рявкнул громче под действием боли:
— Я люблю его, я хочу быть с ним, почему я этого не заслуживаю?!
Он не заметил, когда из его глаза капнула слеза: он быстро утёр её. Он слишком часто плачет. Он должен быть мужчиной.
Бабушка смотрела на него, взбесившегося, с заботливым, но строгим укором.
— Закат, — проговорила она. И от этого тона Заку сразу стало гадко: стыдно, страшно, злобно, противно. Он не смог извиниться, не смог успокоиться, просто стиснул зубы, а потом развернулся волчком и ушёл в комнату.
«Ты накричал на бабушку, — осуждало нутро. — Доволен? А ведь она заботилась, хотела помочь. А ты, неблагодарный, наорал на неё».
Зак опустился на пол прямо у двери и обхватил голову руками. Да что ж это с ним? Почему он такой нервный? Зачем он так с ней?
А зачем она сказала, что их отношения — это «поигрались», «подружились»? Да какая дружба? Зак готов был действительно, без всяких метафор, разрезать себе грудь, вырвать голыми руками сердце и отдать его Теду — стоило тому только попросить. Почему же она не понимала, почему обесценила?
И понятно, что она заботилась, что хотела как лучше. Но Зак всё равно накричал.
Надо было извиниться. Сказать «прости, я ужасный, я не ценю твою заботу, я больше ни за что не стану кричать». Но Зак не мог даже подняться. Он всё сидел на одном месте, в одной позе, и тело перестало двигаться.
В такой обездвиженности прошло около пяти минут. В этой тишине он потерялся во времени.
Затем дверь скрипнула. Бабушка села рядом. Зак всё ещё оставался окаменевшим.
— Ну прости меня, — извинилась она за что-то. За что? Это Зак должен извиняться. — Я понимаю твои чувства. Просто я за тебя беспокоюсь. Ты уж слишком переживаешь после переезда твоего Тео.
— Ты меня прости, — наконец двинулись губы Зака, но тело ещё неспособно было ожить. — Я не хотел кричать.
— Я знаю, — успокоила она. — Давай как-нибудь придумаем, как сделать тебе лучше? Может, ты поговоришь об этом с Тео?
Зак наконец опустил руки, поднял голову, но смотрел в сторону.
— Я не хочу. Он и так... ему самому тяжело, — проронил Зак. — Но ничего, — наконец он посмотрел в глаза бабушке, — я обязательно накоплю на билет в Лондон и навещу его.
Она вздохнула.
— Позаботься в первую очередь о себе. А то Тео не очень обрадуется твоему надутому виду, — улыбнулась она, погладила его по голове и ушла.
Зак вздохнул. Позаботиться о себе? Самое приятное, что он мог сделать для себя, это приехать в Англию к Теодору. Он только и делал, что заботился о себе.