глава 7. «Точка кипения»
(От лица Тома Вайса)
Тишина. Она всегда была моим щитом. Белый шум порядка, ритмичный стук клавиатур, беззвучное скольжение дверей. Но теперь тишина в «Vanguard» была иной. Она звенела. Звенела его смехом, эхом того дня, когда в мой безупречный мир ввалилось что-то чужеродное, пахнущее сыром и бесцеремонностью. Густав.
Я наблюдал. Это стало навязчивой идеей. Видеть, как он легко кладёт руку на плечо Билла. Как они говорят без слов, на каком-то своём, животном языке простоты. Именно простота в них и была невыносима. Простота, которой у меня с ним никогда не было и не будет. Только напряжение. Только эта проклятая, заряженная тишина, которая началась в музее и теперь разрывала меня изнутри.
Я знал, что веду себя непрофессионально. Придирался к мелочам в его работе, выискивал поводы для выговоров. Каждое замечание было кирпичиком в стене, которую я отчаянно пытался построить между тем моментом во дворике и сегодняшним днём. Между его щекой под моими губами и его плечом под рукой того... того друга.
В тот вечер я видел свет в его кабинке. Поздний, одинокий. Инстинкт приказал пройти мимо. Разум напомнил о регламенте. Но было что-то третье, тёмное и настойчивое, что привело меня к его двери.
Он сидел, сгорбившись над монитором, и в свете экрана его профиль казался измученным и прекрасным. Это слово — «прекрасный» — проскользнуло в сознание, как нож. Неуместное. Запретное.
— Вы задерживаетесь, — сказал я, и голос прозвучал как чуждый.
Он вздрогнул, обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — усталость, раздражение, а затем знакомый огонь дерзости.
— Исправляю «косяки», — бросил он. — Как вы и просили.
Его тон был отравленным. Хорошо. Пусть ненавидит. Ненависть — это хоть что-то определённое. Это не эта невыносимая неопределённость.
Я вошёл. Пространство кабинки, и без того крошечное, сжалось до размеров клетки. Запах его — кофе, дешёвое мыло, краска — ударил в голову. Я наклонился, чтобы увидеть экран, чтобы сосредоточиться на работе, на линии, на чём угодно, только не на теплоте его тела в сантиметре от меня. Мой палец сам потянулся указать на ошибку. Я говорил о линии, о ветхости, о концепции. Говорил, чтобы заглушить рёв в собственной голове.
А потом он повернулся. И всё рухнуло.
Мы оказались так близко, что я видел каждую ресницу, каждую трещинку на его потрескавшихся губах. Его дыхание обожгло мою кожу.
— Клиент не знает, чего хочет! — сорвалось с моих губ, и в голосе, к моему ужасу, прозвучала та самая сдавленная ярость, что клокотала внутри. — Он хочет, чтобы это было живым!
И тогда я произнёс это. Тупая, детская, откровенная фраза, которая вырвалась, как гной из нарыва:
— ...Или вы, как и ваш дружелюбный приятель, думаете, что всё должно быть просто, весло и без усилий?!
Мгновенная тишина. Затем — взрыв.
Он вскочил, его глаза полыхали. Он кричал о Густаве, о музее, о правилах. Каждое слово было правдой. Отравленной, раскалённой правдой, которую я так тщательно хоронил. Он кричал, что я испугался. И он был прав. Я испугался. Испугался этой силы, которая сносила все мои плотины. Испугался того, что видел в зеркале его глаз — своё собственное отражение, жалкое и жаждущее. — Ты уволен.
— Ври себе, но не мне, Вайс! — его крик эхом ударил по стёклам. — Ты не уволишь меня. Потому что тогда тебе придётся признать, что всё это было не просто «нарушением регламента»! Что это было настоящим!
Слово «настоящее» повисло между нами, огромное и пугающее, как приговор. Оно лишило меня дара речи. Оно обнажило всё. Мою игру, мой страх, мою тоску по чему-то, что не вписывалось ни в один мой безупречный план.
Я бежал. Позорно, как трус, развернулся и пошёл прочь. Он — следом. Его голос преследовал меня по коридору, добивая. Мы вошли в лифт. Двери закрылись. В маленькой, зеркальной коробке нас было двое. Бесконечные отражения двух идиотов, разрушивших всё, к чему прикасались.
— Я ненавижу тебя, — прошептал он своему отражению. И я увидел на его лице ту же боль, что выла во мне.
— Знаю, — хрипло ответил я, глядя в те же зеркала. — Я тоже.
И тогда контроль лопнул.
Не было мысли. Был только всепоглощающий порыв — стереть это расстояние, эту боль, эти слова. Заткнуть этот вопль внутри чем-то более осязаемым. Я вцепился в него, и он ответил той же яростью. Наш поцелуй не имел ничего общего с тем, музеем. Тот был шёпотом, признанием. Этот — был битвой. Капитуляцией. Мы кусали, царапали, дышали друг в друга, как утопающие. Руки срывали ткань, не для нежности, а чтобы ощутить под ней реальность — кость, мышцу, жар живой кожи. Зеркала множили наше падение, показывая его со всех сторон. Это было отвратительно. Это было необходимо. Как гром среди ясного неба, разрушающий засуху.
Лифт приехал. Свет паркинга ворвался внутрь, ослепительный и пошлый. Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Его губы были распухшими, в глазах — тот же шок, что парализовал меня. Мы уничтожили последнюю стену. И теперь стояли среди руин, не зная, что делать дальше.
Автоматизм спас. Поправить рубашку. Провести рукой по волосам. Предложить подвезти. Не потому, что хотел. Потому что не мог отпустить его вот так, в эту ночь, после этого.
Он молча кивнул.
Мы шли к машине. Тишина между нами теперь была новой. Густая, усталая, опустошённая. Но в ней не было лжи. Было только эхо нашего взрыва и безмолвный вопрос, витавший в холодном воздухе паркинга:
Что будем делать с этим «настоящим» теперь?