глава 8. «Трещина»
(От лица Тома Вайса)
Три дня. Мы ходили по офису как призраки, заряженные молчанием после взрыва в лифте. Я видел, как он разговаривает по телефону с Густавом, и старая ревность клокотала, но теперь к ней примешивалось что-то новое — стыд. Стыд за ту ярость, что я на него вылил. Стыд за то, что назвал его друга. Я превращался в того, кого презирал — в ревнивого тирана.
В четверг вечером я застал его у кофемашины. Он просто стоял, уставшись в тёмное окно, с пустым стаканчиком в руках. Поза была такой беззащитной, что у меня сжалось сердце.
— Билл, — сказал я тише, чем планировал.
Он вздрогнул, обернулся. В его глазах не было ни вызова, ни злости. Только усталая пустота.
— Господин Вайс, — ответил он автоматически, и это прозвучало как пощёчина.
Я не выдержал. Я не мог больше выносить эту пустоту между нами. Она была хуже любой ненависти.
— Пойдём, — сказал я, не в силах произнести ничего умнее.
— Куда? В кабинет? Чтобы выписать очередной выговор? — в его голосе прозвучала горькая ирония.
— Нет. Просто... пойдём.
Я повернулся и пошёл, не оглядываясь, к своему кабинету. Через мгновение услышал его шаги следом. Мы вошли. Я не стал закрывать дверь на ключ. Этот жест сейчас казался бы насилием.
Он остановился у порога, скрестив руки на груди — классическая защитная поза.
— Ну? Я слушаю.
Слова, которые я готовил — о работе, о правилах, — застряли в горле. Я смотрел на него, на его потрёпанную футболку, на тени под глазами, и всё, что я мог сказать, было:
— Мне жаль.
Он замер. Его брови поползли вверх от удивления.
— Что?
— За то, что я сказал... про твоего друга. За то, как я вёл себя. Это было... недостойно.
Он молчал, изучая меня. Потом медленно разжал руки.
— Да, — тихо согласился он. — Было.
Тишина повисла снова, но теперь она была другой. Не враждебной. Тяжёлой, но дышащей.
— Я не знаю, что мы делаем, — сказал я, отводя взгляд. Признание далось невероятно трудно. — Я не умею... этого.
— Чего «этого»? — спросил он, делая шаг внутрь.
— Быть рядом с тобой, не ломая всё в щепки.
Он рассмеялся. Коротко, горько.
— Добро пожаловать в клуб. Я тоже мастер только по ломанию.
Мы смотрели друг на друга через кабинет. Расстояние в несколько метров казалось пропастью. И тогда я сделал шаг. Один. Потом ещё один. Он не отступил.
Когда я оказался в шаге от него, я поднял руку — медленно, давая ему время отпрянуть. Он замер. Мои пальцы коснулись его щеки, там, где неделю назад прикасались мои губы. Кожа была прохладной.
— Здесь, — прошептал я. — Я до сих пор это чувствую.
Он закрыл глаза, и его ресницы дрогнули.
— Я тоже, — выдохнул он.
И тогда случилось неожиданное. Он не бросился на меня. Не начал драку. Он наклонил голову и прислонился лбом к моему плечу. Лёгкий, почти невесомый вес. Жест такой усталой, детской доверчивости, что у меня перехватило дыхание.
Я осторожно обнял его, положив ладонь на его спину. Он был напряжён, как тетива, но не отталкивал. Мы стояли так посреди моего безупречного кабинета — просто держались. Без поцелуев. Без страсти. Только две сломанные детали, пытающиеся найти опору друг в друге.
— Я так устал, Том, — прошептал он в мою рубашку, и в его голосе впервые не было ни сарказма, ни вызова. Была только усталость. Настоящая.
— Я знаю, — ответил я, гладя его по спине неумелыми, робкими движениями. — Я тоже.
Мы простояли так, может, минуту, может, десять. Потом он выпрямился, отстранился. Его глаза были чистыми, без намёка на злость.
— Мне нужно идти, — сказал он.
— Останься, — сорвалось у меня. — Не здесь. У меня... есть дом. Там тихо.
Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, а потом кивнул. Один раз. Согласие.
(От лица Билла Каулитца)
Когда он сказал «мне жаль», мир перевернулся. Том Вайс не извиняется. Том Вайс издаёт указы. Но он стоял передо мной, сломанный и честный, и это было страшнее любой его ярости.
А потом он коснулся моей щеки. Там, где горело его прикосновение. И всё внутри оборвалось. Вся злость, вся защита — рассыпались в прах. Осталась только чудовищная, всепоглощающая усталость.
Я прислонился к нему лбом. Не думал. Просто сделал. И он... обнял меня. Не как в лифте — с яростью и болью. А осторожно, неуверенно, как будто боялся раздавить. И в этом неловком объятии было больше настоящего, чем во всём, что было между нами до этого.
Я сказал, что устал. И это была самая чистая правда в моей жизни.
А потом он предложил пойти к нему. Не «подвезу» или «переспим». А «останься». И в этом слове была просьба. Впервые за всё время он просил.
Я кивнул. Потому что идти к Густаву и притворяться, что всё нормально, было уже невозможно. Потому что идти домой в пустую мастерскую было невыносимо. А идти с ним... казалось единственным правильным, хоть и самым страшным шагом.
Мы ехали в его машине в полной тишине. Но это не была тяжёлая тишина. Это была тишина передышки. Мы приехали в высотку в центре, поднялись на лифте на самый верх. Его квартира была... предсказуемой. Минимализм, белый цвет, всё на своих местах. Но в ней не было той стерильной жути офиса. Здесь была тишина дома. Пустого, но дома.
— Можешь принять душ, — сказал он, указывая на дверь. — Полотенца чистые. Я... приготовлю чай.
Я стоял под почти кипящей водой, пытаясь смыть не грязь, а слои напряжения, стыда и усталости. Когда вышел, закутавшись в чужое, мягкое полотенце, он сидел на огромном диване у панорамного окна. На низком столе стояли две кружки с паром.
Я сел рядом, не близко, но и не на другом конце. Мы пили чай. Молча. Смотрели на огни города где-то далеко внизу.
— Спасибо, — сказал я наконец.
— За что?
— Что не стал... ломать дальше.
Он посмотрел на меня, и в уголках его глаз появились едва заметные морщинки — не от улыбки, а от какого-то глубокого облегчения.
— Я устал ломать, — признался он. — Особенно тебя.
Он протянул руку, и я взял её. Просто. Наши пальцы сплелись. Ладонь у него была тёплой и немного шершавой. Мы сидели так, держась за руки, как два заблудившихся ребёнка, и смотрели, как за окном гаснет ночь.
Ничего больше не случилось в ту ночь. Мы не целовались, не занимались сексом. Мы просто были рядом. В одной тишине. В одном пространстве. Без масок, без ролей, без войны.
И когда я заснул, сидя на его диване, а он осторожно накрыл меня пледом, я понял одну вещь.
Мы не починили ничего. Мы просто нашли тихую заводь посреди шторма. Чтобы перевести дух. Чтобы понять, хотим ли мы плыть дальше. И, может быть, куда.