глава 9. «Утренняя тишина»
(От лица Билла Каулитца)
Я проснулся от странного ощущения — тепла и абсолютной тишины. Не тишины пустоты, а тишины наполненности. Глаза открылись не сразу. Сознание доплывало из глубин самого спокойного сна за последние годы. Я лежал на боку, уткнувшись лицом во что-то мягкое и пахнущее... им. Чистым бельём, дорогим мылом и едва уловимым, тёплым запахом его кожи.
Память вернулась обрывками. Его кабинет. Признание. Объятие. Его квартира. Чай. Его рука в моей. И потом... я, кажется, уснул. Прямо на диване. Значит, это он. Он перенёс меня.
Я медленно приоткрыл глаза. Я лежал в огромной кровати в почти пустой, залитой утренним солнцем спальне. Простыни были невероятно мягкими. А рядом, спиной ко мне, лежал он. Том. Его спина, обнажённая до пояса, плавно поднималась и опускалась в ровном дыхании. Свет играл на рельефе лопаток, на светлых волосах на затылке, которые сейчас были взъерошены и казались такими обычными, почти домашними.
Я замер, боясь пошевелиться. Боясь разрушить этот нереальный, хрустальный момент. Он здесь. Со мной. И мы просто спим.
Потом он пошевелился. Не резко. Лениво, как человек, который ещё не совсем проснулся. Перевернулся на спину, рука закинулась за голову. Его лицо в расслабленном сне было другим. Ни холодности, ни напряжения. Только покой. Длинные светлые ресницы лежали на щеках. Я смотрел и не мог оторваться. Это было красиво. Не эффектно, а по-настоящему, по-человечески красиво.
Его веки дрогнули. Он тихо вздохнул и открыл глаза. Сначала сонно, невидяще уставился в потолок. Потом, медленно, повернул голову ко мне.
Наши взгляды встретились. В его серо-голубых глазах не было ни паники, ни смущения. Было лишь тихое, глубокое узнавание. Как будто так и должно было быть.
— Доброе утро , — прошептал он, и его утренний голос был низким, хрипловатым от сна.
— Доброе.. — выдавил я, чувствуя, как по лицу разливается глупая, неконтролируемая улыбка.
Он не ответил на улыбку. Но уголки его глаз чуть смягчились. Он потянулся — не ко мне, а просто, чтобы размять затекшие мышцы. И в этом простом, естественном движении было столько доверия, что у меня защемило в груди.
— Который час? — спросил он, глядя в окно.
— Без понятия. Ранно.
Он кивнул и снова закрыл глаза, но теперь уже не спал. Просто лежал, вдыхая и выдыхая. Потом его рука, лежавшая между нами, медленно двинулась. Не для объятия. Он просто положил её ладонью вверх на простыню, в сантиметре от моей руки. Приглашение. Или вопрос.
Я, не дыша, накрыл его ладонь своей. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. Они не сомкнулись вокруг моих, а просто позволили им лежать сверху. Так мы и лежали, глядя в потолок и держась за руки, как два мальчишки, которые только что открыли великую тайну и теперь боятся её спугнуть словами.
Потом он перевернулся на бок, лицом ко мне. Его взгляд был спокойным и изучающим.
— Ты храпишь, — заявил он совершенно серьёзно.
— Врёшь! — я фыркнул.
— Нет. Тихо. Но факт.
— Ну, а ты говоришь во сне, — соврал я с ходу.
— Что я говорю? — в его глазах мелькнул интерес.
— «Маркетинговый отчёт за третий квартал не сходится». Очень страстно.
Он засмеялся. Тихим, грудным, настоящим смехом. Звук был настолько неожиданным и прекрасным, что я замер. Я видел, как смеётся Том Вайс. И это было похоже на восход солнца в его белой квартире.
— Ужас, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Значит, ты меня раскусил. Все мои тайны.
Его улыбка медленно угасла, но тепло в глазах осталось. Он приподнялся на локте, смотря на меня сверху вниз. Его свободная рука потянулась к моему лицу. Нежно, почти неуверенно, он провёл большим пальцем по моей брови, смахнул прядь волос со лба.
— Ты здесь, — констатировал он, как будто всё ещё не мог в это поверить.
— Я здесь, — подтвердил я.
И тогда он наклонился. Его поцелуй не был похож ни на один предыдущий. Не было в нём ярости лифта, не было вызова кабинета. Это был медленный, тёплый, исследующий поцелуй. Поцелуй пробуждения. Поцелуй «доброе утро». В нём не было спешки, только желание почувствовать, запомнить этот момент на вкус.
Когда мы разъединились, он прижал лоб к моему.
— Я не знаю, что мы делаем, — прошептал он.
— Я тоже.
— Но я не хочу, чтобы это прекращалось.
Это было самое честное, что я от него слышал. Я не ответил словами. Я просто обнял его, притянул к себе, и он позволил. Его тело оказалось удивительно податливым и тёплым в моих объятиях. Мы лежали, сплетясь, и солнце медленно ползло по стене, отмечая течение времени в мире, который наконец-то остановился.
Потом был душ. Не вместе — по очереди, но двери ванной были открыты, и мы переговаривались сквозь шум воды о каких-то ерундовых вещах — где зубная паста, какое полотенце чьё. Это было так нелепо и так правильно.
Он готовил завтрак. Я сидел на барном стуле на кухне и смотрел, как этот человек, который рушил мои презентации одним взглядом, теперь сосредоточенно жарит яичницу, боясь разбить желток.
— Смотрю, ты и тут перфекционист, — поддразнил я.
— Тишина на кухне, — бросил он через плечо, но я видел, как дрогнул уголок его губ.
Мы ели эту яичницу, идеальную и нелепую, и пили кофе. И в этом не было ничего от офиса. Не было субординации, напряжения, невысказанных обид. Были просто два человека за завтраком. Два человека, которые нашли друг в друге тихую гавань после долгого шторма.
Когда мы допили кофе, он посмотрел на меня.
— Что будем делать? — спросил он. И вопрос был не про работу. Он был про всё.
— Не знаю, — честно сказал я. — Но... можно я останусь ещё ненадолго?
Он медленно кивнул.
— Оставайся, — сказал он просто. — Оставайся, сколько захочешь.
И в тот момент, глядя на его серьёзное, слегка растерянное лицо, я понял самую страшную и самую прекрасную вещь.
Я больше не хотел его сжечь. Я хотел его согреть.