глава 6. «Незванный гость»
(От лица Билла Каулитца)
Четверг. Четыре дня с того понедельника. Четыре дня ледяного молчания, прерываемого только сухими, лаконичными письмами с заданиями. Том Вайс превратился в идеальную машину по генерации KPI и соблюдению регламентов. Мои «бездушные» эскизы он принял без комментариев. Казалось, мы достигли нового, ещё более мучительного равновесия: он — ледяной айсберг, я — тлеющий уголь под пеплом. Никакого тепла, только опасность возгорания.
Именно в этот момент, когда напряжение достигло точки, где хотелось кричать, и появился Густав.
Мой телефон завибрил в обеденный перерыв.
«Эй, придурок. Сидишь, наверное, в своей стекляшке и тоскуешь. Я в двух кварталах от тебя. Есть пицца. Есть я. Могу заскочить на пять минут, порадовать народ своим присутствием».
Я колебался секунду. Пускать Густава в это стерильное чистилище было равносильно тому, чтобы впустить в операционную бродячего пса. Но мысль о чём-то живом, громком, нормальном перевесила.
«Только если будешь тише воды. Тут всё слышно».
Он пришёл не через пять, а через пятнадцать. И, конечно, не тихо. Его тяжёлые ботинки гулко отдавались по паркету open-space, его смех — хриплый, раскатистый — заставил нескольких клерков поднять головы от салатов. Он нёс в руках огромную коробку от пиццы, от которой шёл дурманящий запах пепперони и свободы.
— Ну ты и конуру себе отгрохал, братан! — гаркнул он, останавливаясь у входа в мою стеклянную кабинку. — Прямо как аквариум для редкой рыбины. Ты тут не сдох ещё от скуки?
Он вошёл, не дожидаясь приглашения, шлёпнул коробку на мой безупречно чистый стол, оставив жирное пятно, и огляделся.
— Ничё так. Стильно. Бездушно. — Его взгляд упёрся в стеклянную стену, за которой был виден кабинет Тома. — О, а это кто? Тот самый ледяной лорд?
Я почувствовал, как всё внутри похолодело. Том был в своём кабинете. Он стоял у стола, разговаривая с кем-то по телефону. Его профиль был обращён к нам. Он не смотрел в нашу сторону. Но я знал — он видит. Он всё видит.
— Густав, тихо, — прошипел я.
— Что? О, да ладно тебе. — Густав махнул рукой, доставая кусок пиццы. — Он же за стеклом. Как в зоопарке. Смотри, какой важный. Костюмчик, однако, огонь. Прям с обложки «Forbes». — Он сгрёб пиццу в рот и невнятно продолжил: — Или «Холодного, расчётливого мудака еженедельно».
— Густав, заткнись! — я уже почти кричал шёпотом, чувствуя, как по спине ползёт ледяной пот.
Именно в этот момент Том закончил разговор. Он медленно положил трубку. И так же медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и неспешный, пересёк пространство open-space и упёрся прямо в нас. В меня, сидящего за столом, и в Густава, развалившегося на стуле с куском пиццы в руке.
Время остановилось. Шум офиса заглох. Густав, почувствовав наконец напряжение, обернулся и встретился взглядом с Томом. Он не смутился. Наоборот, он дерзко поднял руку с пиццей в неком подобии приветственного жеста и широко ухмыльнулся.
Том не ответил на приветствие. Он просто смотрел. Его лицо было каменной маской. Но я, глядя на него, увидел не гнев. Я увидел что-то другое. Что-то, отчего по коже побежали мурашки. Его взгляд скользнул с лица Густава на меня. На мои руки, лежащие на столе. На Густава, который теперь похлопывал меня по плечу, что-то говоря про «перекур». Этот взгляд был... оценивающим. Холодным, сканирующим, безжалостным. Как будто он изучал некую неприятную, но интересную химическую реакцию.
Потом, не моргнув, он развернулся и сел за свой стол, спиной к нам. Демонстративно. Окончательно.
— Ну, весёлый тип, — фыркнул Густав, доедая пиццу. — Ладно, я пошёл. Не засиживайся тут до ночи, а то простудишься в этом холодильнике.
Он ушёл так же громко, как и пришёл, оставив после себя запах еды, громкого смеха и воспоминания о мире, который находился за стенами «Vanguard». Мира, где не было стеклянных кабинок и ледяных взглядов.
Я остался один. И ощущение было такое, будто после урагана. Тишина сгустилась, стала давящей. Я попытался вернуться к работе, но пальцы не слушались.
Через полчаса пришло письмо. От Т. Вайса. Тема: «Замечание».
«Господин Каулитц. Приём пищи на рабочем месте, не предназначенном для этого, а также нахождение посторонних лиц в рабочей зоне без пропуска нарушает пункты 4.7 и 7.3 внутреннего трудового распорядка. Впредь просьба соблюдать регламент. Т. Вайс».
Сухо. Официально. Безлико.
Но это была не просто отписка. Это был выстрел. Предупреждение. Он видел. Видел лёгкость, с которой Густав меня касался. Видел нашу простоту. И это его задело. Не как начальника. Как... человека. Того самого человека, который в музейной тишине нарушил все свои же правила.
Я откинулся на спинку к cтулу и закрыл глаза. Ревность. Холодная, молчаливая, идеально контролируемая, но ревность. Она была опаснее любого гнева. Потому что гнев можно переждать. А ревность... она разъедает изнутри. Заставляет совершать ошибки.
И впервые за эти четыре дня лёд между нами дал трещину. Не ту, что сближает. Ту, что предвещает обвал.
Когда в шестом часу я собирался уходить, он вышел из своего кабинета. Наш взгляд встретился в проходе. Он шёл мимо, не замедляя шага. И когда он был уже в сантиметре от меня, его губы, не шевелясь, выдохнули едва слышно, только для меня:
— Ваш друг... очень дружелюбный.
И прошёл дальше, не оглядываясь. Слова повисли в воздухе, отравленные ядом холодной, безупречной иронии.
В тот вечер я не пошёл в студию к Густаву. Я пошёл домой. И долго сидел в темноте, понимая одну простую и страшную вещь.
Теперь в нашей игре появился третий. Призрак по имени Ревность. И это меняло все правила.