глава 5. «Неловкое утро»
(От лица Билла Каулитца)
Понедельник вломился в жизнь со скрежетом будильника и свинцовым чувством в животе. Два дня я провёл в студии Густава, пытаясь напиться до отключки и зарисовать в скетчбуке всё, кроме одного — того момента во дворике. Это не помогало. Ощущение его прикосновения жило под кожей, как заноза. Не больно. Но постоянно напоминая о себе при каждом движении, каждом дуновении ветра.
Войти в «Vanguard Agency» было похоже на возвращение на место преступления. Белый свет резал глаза, стерильный запах вызывал тошноту. Коллеги — те самые безупречные клерки — здоровались со мной обычными кивками. Никто не знал. Никто не мог знать. Но мне казалось, что на мне горит клеймо, видимое всем: «Тронут боссом. Испорчен. Опасен».
Я прошёл к своей стеклянной клетке, не глядя в сторону его кабинета. Сел, уставился в монитор, не видя ничего. В голове стучало только одно: как вести себя? Как дышать в одном с ним пространстве?
Ответ пришёл через двадцать минут. Внутренняя почта. Новое письмо. Отправитель: Т. Вайс. Тема: «Срочно. Кабинет 401. 10:00».
Ни приветствия. Ни имени. Приказ. Чистейшей воды приказ. Сердце упало куда-то в сапоги, а потом взлетело к самому горлу, бешено заколотив. Это был его ответ. Ответ на субботу. Возвращение к субординации. К реальности.
Ровно в десять я постучал в дверь его кабинета. Тихий, едва слышный звук. «Войдите».
Он сидел за своим столом, погружённый в документы. Безупречный костюм, безупречная причёска, безупречная холодность. Когда я вошёл, он поднял голову. Его взгляд скользнул по мне — быстрый, деловой, бездушный. Как будто я был не человек, а деталь интерьера, которую нужно проверить на исправность.
— Закройте дверь, — сказал он, и голос был тем самым ровным, отполированным инструментом. Ни тени чего-либо иного.
Я закрыл. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко.
— Сядьте.
Я сел. Между нами лежала широчайшая пропасть его стеклянного стола. И ещё более широкая — из субботней ночи.
— Клиент «Рассвета» запросил дополнительные визуализации по концепции фасада, — начал он, не глядя мне в глаза, а изучая бумаги. — В частности, его беспокоит сочетание исторического кирпича и неоновой подсветки. Он считает это «кощунственным диссонансом».
Он говорил о работе. Только о работе. Каждое слово было сухим, точным и отдаляло нас друг от друга на световые годы.
— Я... могу подготовить сравнительные рендеры, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Показать, как это работает в других кейсах.
— Не нужно. — Он, наконец, посмотрел на меня. Глаза были пустыми. Ледяными. — Вы сделаете эскизы от руки. На бумаге. Карандашом и тушью. Клиент — старомоден. Цифра его пугает. Ему нужны «тёплые», «рукотворные» наброски.
Это было не просто задание. Это была насмешка. Он знал, что я ненавижу эту показную «рукотворность» для консервативных клиентов. Он знал, и он это использовал. Чтобы поставить на место. Чтобы стереть всё, что было.
— Понятно, — скривил я губы. — Буду рисовать «по-домашнему». С потёками чая на бумаге для аутентичности?
— Если сочтёте нужным, — ответил он без единой эмоции. — Готовые эскизы мне на стол к концу дня. Восемнадцать часов. Не минутой позже.
И снова — дедлайн. Жёсткий, бескомпромиссный. Всё возвращалось на круги своя. Музей, дождь, его губы на моей щеке — мираж, сон, помутнение рассудка.
Я кивнул, встал, чтобы уйти. Моя рука уже тянулась к ручке двери, когда его голос остановил меня.
— И, господин Каулитц...
Я замер, не оборачиваясь. Спина напряглась.
— ...в следующий раз, когда будете задерживаться на рабочем месте допоздна, убедитесь, что у вас есть письменное одобрение. Внеурочная работа без санкции нарушает регламент.
Это был удар ниже пояса. Холодный, расчётливый, идеально исполненный. Он не просто стирал тот вечер. Он переписывал его. Превращал в «нарушение регламента». В проступок подчинённого.
Жаркая волна ярости подкатила к горлу. Я обернулся. Наши взгляды встретились через весь кабинет. И в этот миг я увидел. Увидел не пустоту. Увидел напряжение. Идеально скрытое, замороженное, но живое. Оно дрожало в воздухе между нами, как мираж над раскалённым асфальтом. Он не забыл. Он запер это внутри. Под слоем льда и правил.
— Конечно, господин Вайс, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Больше не повторится.
Я вышел. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком. Я прислонился к стене в коридоре, дрожа от невысказанного. Он играл. Играл в жестокую игру, где правил не знал никто, кроме него. И я теперь понимал — это была не война. Это было бегство. Его бегство от того, что случилось. От собственной слабости.
Но, стоя там, сжимая кулаки, я понял и кое-что ещё. Его холодность не отпугивала. Она злила. Она делала то воспоминание ещё более ярким, ещё более реальным на фоне этой фальши.
Я вернулся к своему столу, взял лист бумаги и карандаш. Не для того, чтобы покориться. А для того, чтобы нарисовать самые безупречные, самые техничные, самые бездушные эскизы, какие только мог. Чтобы бросить ему в лицо его же правила, вывернутые наизнанку.
Игра изменилась. Но она не закончилась. Она только началась по-настоящему. И на кону было уже не место работы. На кону было что-то гораздо большее.